о проекте | карта сайта | на главную

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

 Как в природе, так и в государстве, легче изменить
сразу многое, чем что-то одно.

Фрэнсис Бэкон

взлет сверхдержавы

Мой командующий

Среди полководцев советской военной школы Г. К. Жуков занимает особое место. Расцвет его ратного дарования достиг своего апогея как раз в тот период, когда наша Родина стояла перед лицом смертельной опасности. На научной конференции высшего руководящего состава Советской Армии в Москве в 1970 году его называли Маршалом номер один страны социализма.

Партия высоко оценила его выдающиеся заслуги перед армией и народом. Г. К. Жуков стал четырежды Героем Советского Союза, занимал высшие руководящие посты в Вооруженных Силах.

Мне, знавшему Георгия Константиновича и общавшемуся с ним на протяжении многих лет, говорить и писать о не как о полководце и человеке — и просто и сложно.

Просто потому, что он, как и многие из нас, выходец из простой, бедной, обездоленной крестьянской семьи. Мальчик, с его упрямым и сильным характером, рос в нищете, в трудных бытовых условиях, зачастую впроголодь. Непосильный труд дорогой его сердцу матери Устиньи Артемьевны, старавшейся прокормить своих детей, и тщетные попытки отца вырваться из пут социальной несправедливости отложились в детской памяти на всю жизнь, став основой его нравственных убеждений.

В ярких, зовущих лозунгах Великой Октябрьской социалистической революции, в близких народу идеях и практических делах партии большевиков он нашел ответ на мучившие его с детства вопросы о социальном устройстве общества, законах, управляющих отношениями между людьми. В борьбе с контрреволюцией и иностранной интервенцией Г. К. Жуков сформировался как личность.

А трудно потому, что он как полководец нашей эпохи очень глубок, сложен и многогранен. С одной стороны, он впитал в себя лучшие методы оперативного искусства и стратегического руководства, вытекающие не только из деятельности Вооруженных Сил СССР, но и мировой военной практики. С другой, — он выступил как новатор, создатель наивысшего стиля ведения боя любого масштаба — от локального до гигантского театра военных действий.

Халхин-Гол для Георгия Константиновича явился той практической лабораторией, где был выработан и с успехом опробован новый опыт широкого, согласованного, активного взаимодействия современных родов войск — танков, авиации, артиллерии. Впервые в боевой практике Красной Армии была применена радиосвязь между соединениями в наступательной операции.

Г. К. Жуков работал поистине творчески, увлеченно, с особой одержимостью, каким-то даже азартом. Казалось, он давно ждал момента, удобного для испытания своих выдающихся потенциальных возможностей военного. Недаром в письме к жене Александре Диевне в Смоленск 26 июня 1939 года, еще до начала развертывания крупных боевых действий на Халхин-Голе, он замечал: «Вот Эрочка (старшая дочка. — М. В.) хотела, чтобы и папа подрался, — это удовольствие сейчас испытываю. Чувствую себя в действиях очень хорошо».

Могу как очевидец подтвердить, что в этих словах нет никакой бравады. В халхингольских событиях ярко проявилась способность Георгия Константиновича в короткий срок дисциплинировать большие массы войск и заставить их работать с полной отдачей сил. Управление войсками было поставлено настолько жестко, что командующего чувствовали и те, кто никогда не видел его и не встречался с ним непосредственно. Выдающийся организаторский талант Жукова, его воля проявились как при подготовке, так и при проведении крупных сражений.

Личный авторитет Г. К. Жукова усиливался глубоким знанием дела, умением находить слабые места у противника, определять наиболее выгодный момент для нанесения решающего удара, концентрировать силы на главных направлениях и последовательно идти к намеченной цели. Конечно, во многих случаях он показал себя строгим, резким, но при всем при этом он оставался справедливым, честным, не злопамятным. Это подкрепляло у подчиненных веру в его силы. Кое-кому они представлялись неограниченными.

Хочу пояснить, основываясь на собственном опыте. Его порой чрезмерная требовательность основывалась на личном примере неустанного трудолюбия и высокой ответственности за порученное дело. Таким он оставался до конца дней своих.

Мыслил он всегда по-государственному, заглядывал широко, далеко за пределы решения конкретной задачи. Разгром японских войск был для Г. К. Жукова не просто военным заданием, локальным по месту и времени. Японскую агрессию он оценивал сквозь призму противостояния СССР международному империализму. После победы на Халхин-Голе у Г. К. Жукова сложилась своя оценка непосредственной военной угрозы не только на Востоке, но и на Западе.

За всю долголетнюю службу мне не раз приходилось слышать самое разное о Георгии Константиновиче: дескать, жесток, никого не хочет слушать, не соблюдает никаких субординации — в присутствии младших может, как выражались некоторые, «отхлестать» старшего и т. п.

Хотелось бы напомнить, что свое поведение он сам пояснил, и вполне определенно, в своей книге «Воспоминания и размышления».

Конечно, разные люди, времена и обстоятельства накладывают свой отпечаток и на человеческие отношения. Возьмем войну. Это не бал с маскарадом и реверансами. И не фейерверк, где ракетные взрывы и сполохи — лишь красивый декорум. Война — это или жизнь, или смерть сражающихся друг против друга. Тем более, что фашисты вели войну на истребление. Разве можно противостоять такому напору, не вооружившись ответной беспощадностью, волей и твердостью?

В решении кадровых вопросов Г. К. Жуков был очень внимателен и осмотрителен. Командиров он проверял на деле и редко ошибался в их оценке. Убедившись в нецелесообразности пребывания в должности того или иного подчиненного, в интересах дела, тут же, не взирая на ранги, замещал его другим, более, на его взгляд, подходящим. Он ценил и выдвигал на высшие должности тех, кто решителен и смел в бою, кто стремится знать и искать противника, чтобы его бить, обладает выдающимися организаторскими способностями, умело руководит подчиненными, мыслит в духе новых условий ведения боя и творчески проводит в жизнь замысел вышестоящего командования.

В этой связи позволю себе привести два примера. За умелое руководство боевыми действиями полка на Халхин-Голе майор И. И. Федюнинский, как известно, был удостоен звания Героя Советского Союза, ему присвоили воинское звание «полковник». И после разгрома японских милитаристов он был назначен командиром 82-й стрелковой дивизии. В Отечественную войну, по предложению Г. К. Жукова, Ставка Верховного Главнокомандования назначила И. И. Федюнинского командующим Ленинградским фронтом.

После победы в сражении на горе Баян-Цаган Георгий Константинович воочию убедился в том, что увеличивающийся размах боевых действий потребует пополнения танками и срочного повышения боеготовности получивших необходимый опыт, но понесших значительные потери бронетанковых бригад, усиления руководства в деле боевого использования танков и бронетанковых частей в различных видах боя. С образованием 1-й армейской группы была введена должность заместителя командующего. Таковым по просьбе Жукова Москва назначила полковника М. И. Потапова. Его Георгий Константинович знал хорошо как своего бывшего подчиненного и был уверен, что опытный танкист с новыми обязанностями справится и будет его хорошим помощником в управлении подвижными частями и соединениями.

Они познакомились в начале 1937 года. До этого М. И. Потапов окончил академию механизации и моторизации и несколько месяцев прослужил в штабной должности. Потом его назначили командиром 4-го механизированного полка, входившего в состав 4-й Донской казачьей дивизии, квартировавшей в Слуцке. Там майор и был представлен ее комдиву Г. К. Жукову. Вверенная Потапову часть состояла из трех танковых и одного автобронетанкового эскадронов. В первой половине мая полк был выведен в летние лагеря, куда почти каждую неделю приезжал командир дивизии. В конце июня 1937 года его визит в 4-й мехполк, как вспоминал Михаил Иванович во время одной из наших бесед с ним, был практически последним: Георгий Константинович через несколько дней принял под начало 3-й кавалерийский корпус.

Мехполк Потапова заслуженно считался одним из лучших в Белорусском военном округе. Об этом свидетельствовали высокая оценка его действий на крупных окружных учениях и результаты последней проверки, проведенной на исходе 1937 года, по итогам которой командир полка был отмечен в приказе командующего БВО.

В результате, когда в середине следующего года проходило преобразование механизированных частей в соединения, Михаил Иванович был назначен командиром 21-й танковой бригады. А вскоре ему присвоили очередное воинское звание полковника. «Хозяйство» его состояло теперь из четырех танковых и одного разведывательного батальонов и насчитывало около 200 боевых машин, основу которых составляли танки «Т-26» и «БТ».

Благодаря неутомимой энергии командира и усилиям всего личного состава 21-я отдельная танковая бригада постепенно превратилась в хорошо спаянный коллектив, готовый выполнить любую боевую задачу. Это подтвердили учения 3-го и 6-го кавкорпусов Белорусского военного округа, которыми в разное время командовал Г. К. Жуков. Вспоминая то время, Георгий Константинович писал: «Практически на полевых учениях и маневрах в 3-м и 6-м корпусах мне пришлось действовать с 21-й отдельной танковой бригадой (комбриг М. И. Потапов) или с 3-й танковой бригадой (комбриг В. В. Новиков). Оба эти командира были в прошлом моими сослуживцами, и мы понимали друг друга в боевой обстановке с полуслова».

Мне очень жаль, как и всем тем, кто знал Михаила Ивановича, что так трагично сложилась судьба этого исключительно способного военачальника и доброго товарища в годы Великой Отечественной войны. В первых же сражениях с фашистами его 5-я армия дралась храбро. Но, по стечению обстоятельств, генерал Потапов, будучи раненым, попал в фашистский плен. Однако и там Михаил Иванович не поступился честью и достоинством коммуниста, патриота своей Родины. Плен не сломил веру в Победу, и он дождался ее. КПСС и Советское правительство отдали должное его боевому прошлому и незапятнанности поведения в фашистской неволе: М. И. Потапов был восстановлен в партии и на руководящей работе в армии. В январе 1965 года он умер в звании генерал-полковника, в должности заместителя командующего Одесским военным округом.

Испытанные кадры, подобные И. И. Федюнинскому, М. И. Потапову, М. С. Никишеву, И. М. Ремизову и многим другим халхингольцам, служили прочной опорой в практической деятельности Г. К. Жукова. На них он возлагал самые ответственные задачи. Замечу, Георгий Константинович, доверяя, проверял и помогал, за заслуги поощрял, а за промахи в работе тут же наказывал в дисциплинарном порядке вплоть до снятия с должности. Ни один проступок подчиненных он не оставлял безнаказанным.

Подчиненные ему командиры всех частей и соединений родов войск знали, что надо осваивать опыт, рождаемый на поле боя, не боясь ответственности, каждый раз выбирать такие формы маневра, которые наиболее целесообразно отвечали бы конкретно сложившимся условиям. Необходимо было детально знать возможности вверенного оружия и сил и умело распоряжаться огневыми мощностями. Георгий Константинович не уставал повторять, что в современном бою нельзя непосредственно командовать соединением и тем более объединением. Ими можно только управлять в опережающем динамику боя темпе, без сдерживания и замедления. Это — одна из областей военного искусства, в которой с ним редко кто мог сравниться.

В одной из бесед я спросил его: «Товарищ Маршал Советского Союза, как удавалось Вам определять безошибочно потребность войск, техники, вооружения не только при подготовке операции, но и в ходе ее. Из вашей книги «Воспоминания и размышления» читатель увидел, что вы практически с ходу ответили Сталину на вопрос «Вы уверены, что мы удержим Москву?»... «Москву, безусловно, удержим. Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков».

Маршал ответил мне так: «Вопрос не простой, но в основном кратко могу сказать. Известно, что тактика определяется оружием и зависит от него. Оружие — это та сила в руках командующего, с помощью которой добиваются победы. В практике командования на всех уровнях всегда обращал серьезное внимание на изучение вооружений, особенно новых видов и систем, всегда знал возможности всех видов оружия, частей и соединений всех родов войск.

Знание своих возможностей доступно каждому командиру или командующему. Это их прямая обязанность. А чтобы быть уверенным, чего и сколько надо применить для выполнения той или иной задачи, надо знать противника, его силы и средства, характер действий, способность к сопротивлению и т. д. Принятие правильного решения — только полдела. Надо уметь провести его в жизнь. Но это уже область военного искусства и мы с вами так слишком далеко можем зайти».

...Халхингольские события позади. Мы вернулись к мирной жизни. В Улан-Баторе командующему 1-й армейской группой предоставили небольшой особняк на главной улице, недалеко от штаба армии. В этом же дворе, в другом доме в два этажа, жили член Военного Совета бригадный комиссар М. С. Никишев, начальник штаба комбриг А. И. Гастилович (позднее доктор военных наук, профессор, генерал-полковник в отставке) и заместитель командующего комбриг М. И. Потапов.

Я имел отдельную комнату, примыкающую к гаражу, теплую, светлую, с телефоном и холодной водой. Командующий сам позаботился о моем жилье. Требования ко мне, как к адъютанту, не изменились. Как и в боевой обстановке, товарищеское внимание сочеталось со строгостью и четкостью в подходе к исполнению мной обязанностей. В нерабочее же время я запросто заходил к нему, старался, чем мог, облегчить его быт: Георгий Константинович не совсем был здоров — болели поясница и спина — следствие большого напряжения военных лет, ранений, контузии.

А отдыха не предвиделось. Обстановка требовала усиления руководства войсками. Надлежало и дальше совершенствовать боевую готовность войск, крепить интернациональные традиции дружественных армий, держать постоянную связь с монгольским правительством и ЦК МНРП. Постоянное напряжение отрицательно отражалось на его здоровье. Правда, советами медиков он не пренебрегал. Остальное возмещалось его волей и выдержкой, так что на службе никто не замечал его недомоганий.

После процедур, вечерами Георгий Константинович подолгу засиживался за работой, которой у него всегда было через край. Я, как мог, разгружал его от бытовых неудобств. Потом, когда приехала его семья, стало полегче.

Как и каждый нормальный человек, Г. К. Жуков нуждался в друзьях и товарищах, в близких ему людях, в теплоте и заботе. С приездом семьи в Улан-Батор у него прибавилось всяких житейских хлопот. На мой взгляд, он был этим доволен. Жена его, Александра Диевна, была доброй, скромной — в одежде и в манерах — ласковой матерью, на редкость заботливой хозяйкой и супругой. Она больше всего испытывала на себе трудности походной жизни и отрицательное влияние на семейную атмосферу частых командировок и многосуточных военных учений. Мать ощущала, что детям недоставало постоянного отцовского внимания. Однако Александра Диевна терпеливо мирилась со своей судьбой. Она понимала великую ответственность мужа перед партией и государством и стремилась быть ему максимально полезной. Своей простотой, гостеприимством, вниманием к окружающим она вызывала всеобщие симпатии. Не удивительно, что у нас с ней очень скоро установились теплые взаимоотношения.

Мне нередко приходилось посещать дом Жуковых. Навсегда запомнились обеды и ужины, на которые меня приглашали по разным обстоятельствам и принимали как своего. У них всегда было просто, безыскусно, по-домашнему тепло и уютно.

Дочки Эра и Элла обычно с нетерпением поджидали своего папу на обед или после рабочего дня, радостно встречали его на пороге. За столом любили сидеть у него на коленях, обнимали, наперебой расчесывали ему редкие мягкие волосы, гладили уши, нос и глаза. Перебивая друг друга, доверчиво делились впечатлениями и новостями.

Георгий Константинович от души радовался этому, играл с дочурками в разные детские игры, нередко сам укладывал их спать. Бывало, он, чего греха таить, потакал отдельным капризам. Однако, при необходимости, был строг и требователен и не позволял никаких излишеств.

Таким он оставался всю свою жизнь. Уже в преклонном возрасте он убеждал младшенькую — от второго брака — Машеньку в том, что надо лучше знать жизнь, то, чем живут люди, как они преодолевают трудности, служат своему делу.

Постоянно поглощенный службой, Г. К. Жуков в личных потребностях был скромен и неприхотлив. В 1939 году в Монголии через систему военторга можно было купить все необходимое для себя и для семьи. Однако он почти не пользовался этой возможностью.

В работе был точен. Свое слово всегда держал. Установленный распорядок дня как командующий выполнял безукоризненно. По его личному примеру работал и весь штаб армейской группы. Ясно, что это накладывало отпечаток строгого порядка и исполнительности на действия войск.

Спустя 40 лет, в августе 1979 года, я вновь побывал в бывшем кабинете командующего. Теперь его занимал Министр обороны МНР. Кстати, он очень доброжелательно принял меня, и беседовали мы с ним довольно-таки продолжительно.

Конечно, сейчас в памятном халхингольским ветеранам помещении многое, а может быть, и все — не так. •Но обстановка того времени помнится мне четко. При входе в кабинет сразу же бросался в глаза в глубине широкий стол, покрытый зеленым сукном, за ним сидел Г. К. Жуков — в пенсне, с аккуратно причесанной головой, в аккуратном, подогнанном по фигуре мундире. По фотографиям всем известно, что лицо его было тяжеловатым. Давящий, проницательный взгляд голубых глаз, квадратный подбородок с небольшой ямочкой, словом, весь облик его говорил о непоколебимых решимости и воле, а еще — о властности характера.

Немудрено, что его побаивались. Этого чувства не могли скрыть, прибыв на доклад, старшие начальники — и не только командиры соединений, отдельных частей, но и командующие родами войск, начальники отделов армейского аппарата. Многие теряли покой, получив известие о том, что Георгий Константинович собирается в расположение их войск. И это — при всем при том, что Г. К. Жуков не повышал голоса, не выходил из себя при разговоре с подчиненными.

Порой казалось, что его требовательность действительно была чрезмерно резкой, педантичной и неотступной. Мимо его не проходила ни одна деталь, характеризующая ту или иную неточность, недобросовестность в исполнении служебного долга или неопытность подчиненного. Схватывая суть событий, он не терпел, когда окружающие тянули с разрешением стоявших перед ними проблем.

Сроки исполнения, которые он намечал при постановке задач, в основном были реальные, даже если в интересах общего дела возникала необходимость жертв или риска.

Г. К. Жуков не знал иных временных ориентиров, кроме тех, которые им были определены, имел уверенность в том, что все, на чем он настаивал, будет исполнено точно и в срок.

Со стороны мне хорошо было видно, что высокая требовательность командующего была непринужденной и естественной как основная составная часть его крутого характера. Постоянное изучение опыта войсковой и армейской жизни, систематическое обогащение своих знаний поднимали его до уровня крупного деятеля государственного масштаба. Это чувствовали не только те, кто находился рядом с ним постоянно, но и другие, соприкасавшиеся по тем или иным обстоятельствам эпизодически.

Полководец, испытавший возможности тысяч людей в бою, руководивший многочисленными и технически оснащенными вооруженными силами, разбившими армию одной из сильнейших и агрессивных стран капиталистического мира, он и сознавал, и как говорится, нутром чувствовал закономерности боевых действий, предпосылки победы. Именно этим определялся его стиль управления войсками. Чем больше пота прольется в полевой выучке войск, тем надежнее поведут они себя в сражениях на фронте.

После переезда в Улан-Батор обстановка по-прежнему требовала, чтобы все звенья армейского организма работали с большой отдачей сил. Управление войсками было организовано до предела четко. Начальник штаба комбриг А. И. Гастилович, педантичный по складу характера человек, полностью разделял взгляды командующего, и это облегчало решение общих задач.

Георгий Константинович не любил засиживаться в штабе. Может быть, поэтому и в приемной подолгу людей не держал, он знал настоящую цену как своего, так и чужого времени. Это было известно всем, и каждый старался, чтобы встреча с командующим прошла по-деловому. Надлежало хорошо и в полном объеме знать положение дел своей части, иметь собственные убеждения, обоснованные предложения, решения и просьбы. Ему по нраву была самостоятельность подчиненных в решении любых назревших проблем.

Меня всегда поражали энергия и настойчивость, с которой Г. К. Жуков приступил к выполнению обязанностей командующего армейской группой в мирных условиях. Появились новые заботы об устройстве войск, пришедших с Халхин-Гола на совершенно голое место, о подготовке к надвигающейся зиме, о повышении боевой готовности частей и соединений, о настойчивом внедрении полученного боевого опыта в практику обучения войск. В течение короткого времени командующий облетел на своем самолете все далеко размещенные друг от друга гарнизоны войск, дислоцировавшихся в МНР.

Во второй половине октября он побывал в г. Баян-Тумэн (ныне Чойбалсан). На одной из окраин его размещалась 82-я стрелковая дивизия, позже прославившаяся на полях Великой Отечественной войны. Наш самолет приземлился на полевом аэродроме, находившемся в стороне от размещения частей.

На открытой ровной возвышенности ветер обжигал нас, словно напоминая, что вот-вот наступит зима. Воздух был сухим, пыльным, жестким. Мы спускались к центру города, а слева неширокой извилистой лентой поблескивала река Керулен. Когда-то она была полноводной и могучей, а теперь изобиловала бродами и небольшими островками, местами поросшими камышом и кустарником. По весне, как только зазеленеет трава, в долину Керулена сгоняются тучные стада крупного рогатого скота, лошадей и отары овец. Однако монгольские скотоводы, умудренные вековым опытом, с приближением холодов меняли пастбища.

— Значит, зима скоро, если опустело вокруг, — заметил Георгий Константинович как бы про себя.

— Да, товарищ командующий. Здесь она примерно такая же, как и в Забайкалье, — подхватил командир дивизии. — Мы торопимся, принимаем все меры по подготовке к зиме, но не успеваем. Котлованы под землянки и казармы отрываем вручную. Грунт тяжелый. Инженерной техники нет.

— Ну, это не помеха, — - отрезал Жуков. — Должны все успеть, чтобы не только перезимовать, но и нормально заниматься боевой подготовкой. Используйте саперные подразделения, проведите занятия с личным составом по взрывным работам, короче, все что можно, используйте.

Каждый по-своему, но все части и соединения жили напряженной жизнью. Не видели покоя и штабы. Совершенствовалась система управления. Проводились оперативные поездки высшего командного состава, командно-штабные игры, учения с войсками, на которые часто приглашались монгольские товарищи. Всесторонняя учеба охватывала все звенья армейского организма. Борьба за высокие показатели в боевой и политической подготовке получила небывалый размах.

Мне казалось порой, что мой командующий продолжал воевать — только не на поле боя, а на полигонах, стрельбищах, танкодромах и на степных просторах братской Монголии. Основной упор был направлен на тактическую подготовку войск. Этому уделялось главное внимание со стороны всех командиров и штабов. Последнее учение в Ундур-Ханском гарнизоне он провел в апреле 1940 года, незадолго до своего нового назначения.

Учение было командно-штабным, с обозначенным «противником» и «нашими» войсками, в состав которых включались 6-я и 11-я танковые бригады и другие части, гарнизона. «Нашим» пришлось тогда быть и мне, поскольку по моей просьбе в январе 1940 года, я был назначен командиром танковой роты родной 11-й бригады.

На учении отрабатывалось применение танковых войск в наступательной операции с целью ввода их в прорыв для развития успеха. Последнее в то время было модной темой, и ему обучались все категории офицеров и войска в целом. А вот организованным способам и тактике отхода и выхода из-под ударов превосходящих сил противника никто не учил: установка свыше нацеливала на единственное условие — бить врага на его территории. Как показала Великая Отечественная война, здесь была допущена большая ошибка.

После учения я был приглашен в гостиницу, где размещались Г. К. Жуков и М. И. Потапов. Мы пили чай. Командующий интересовался моей службой, шутил и внимательно следил за тем, чтобы я был сыт и доволен. В конце беседы он приказал командиру бригады А. И. Алексеенко и начальнику политотдела полковому комиссару С. С. Зацаринскому осенью направить меня в академию на учебу. К сожалению, время распорядилось иначе.

В основе личной подготовки Георгия Константиновича, помимо других форм и способов самообразования, лежали разбор и осмысливание различных боевых операций, осуществленных преимущественно в недалеком прошлом. Скрупулезно анализировал он ход событий первой империалистической и гражданской войн, марш-походов гитлеровской армии по странам Европы.

Кроме того, в его отменной памяти отложились характерные черты наступательных и оборонительных операций различных эпох, в том числе и оригинальные решения различных полководцев в критических ситуациях.

Гигантский труд при выдающихся природных качествах позволили ему стать обладателем фундаментальных познаний, трансформировать их для потребностей нового времени, выработать творческий подход к их практическому применению.

Помнится, я даже недоумевал: почему Жуков, находясь в Монголии, вне пределов нашей Родины все чаще в мыслях обращался к Белоруссии? Ответа я не находил. А он часто рассказывал о своей службе, о маневрах в районе Смоленска, Минска, Молодечно, Бобруйска и Бреста. Говоря о них, он обязательно подчеркивал их огромное оперативное и стратегическое значение. По его специальному заданию была подготовлена карта 1:500000 — от западных границ до линии Калинин-Брянск, с которой он постоянно работал. Поначалу я связывал это с воспоминаниями о его долгой военной службе в БВО и лишь позже по достоинству оценил его прозорливость, политическое чутье, логику мышления.

Далеко идущие выводы о последствиях столкновения Красной Армии и гитлеровских полчищ он стал делать давно. Мне припоминается 17 сентября 1939 года. Командный пункт на горе Хамар-Даба. Вторые сутки относительно мирной жизни. Солдаты в окопах вдоль восстановленной границы.

Вскоре командующий собрал всех своих заместителей, ответственных офицеров штаба, начальника политотдела и информировал их о переговорах с японским командованием. Потом завел речь о наступлении наших войск с целью освобождения Западной Украины и Западной Белоруссии. Уже тогда сложность международной обстановки привлекала его внимание.

1 сентября 1939 года фашистская Германия напала на Польшу, положив начало Второй мировой войне. 3 сентября правительства Англии и Франции объявили войну Германии. 30 ноября Финляндия открыла боевые действия против Советского Союза. В апреле 1940 года гитлеровцы оккупировали Данию и Норвегию. 10 мая Германия вторглась в Нидерланды, Бельгию, Люксембург, чьи армии вскоре капитулировали. 5 мая 1940 года Германия возобновила наступление на Францию. 14 июня без боя был занят Париж. 22 июня Франция подписала позорные условия капитуляции.

Георгий Константинович пристально следил за развитием гитлеровской агрессии. В штабе армейской группы, начиная с сентября 1939 года, велась карта боевых действий в Европе.

Я уже упоминал об определенности его характера и неизменности натуры. Он стремился быть самим собой независимо от стечения каких-либо обстоятельств, полностью отдавая себя и работе, и досугу. При деловых встречах с кем бы то ни было он держался официально, строго и педантично. В кругу друзей, знакомых, на отдыхе, при встрече с земляками он был другим. Любил угостить человека и показать широту русской натуры. Простота поведения, открытая улыбка подкупали собеседника, как бы обнаруживая мягкость его характера, доброту и любовь к людям. Действительно, всего у него было в избытке. При общении с ним пропадало чувство его недоступности, возникало глубокое уважение. И те, кто хотя бы раз сопутствовал ему на охоте или на рыбалке, не могли не проникнуться его страстностью. Он с упоением наслаждался природой, словно хотел компенсировать нехватку радости, отнятой проклятой войной.

В такие минуты трудно было поверить, что за предельной простотой и самозабвением кроются крутой характер и огромная внутренняя сила. Независимость в поведении и делах выдавали несгибаемую волю и решительность. Способность говорить просто, ясно и определенно о самом сложном покоряли каждого, кто с ним соприкасался. На службе Г. К. Жуков как бы преображался и становился мощным генератором своей воли, способной в короткий срок дисциплинировать подчиненные армии и учреждения. В тяжелой обстановке, когда требовались особые организованность и стойкость войск, вплоть до самопожертвования, он был весьма резок и груб по отношению к тем, кто проявлял нерешительность и нерасторопность, не взирая на ранги. Это испытали на себе некоторые командиры 82-й стрелковой дивизии при неустойчивой обороне плацдарма на правом берегу реки Халхин-Гол. Складывалось впечатление, что при создавшихся обстоятельствах иное реагирование могло бы и не поправить положение дел в нужный срок. Полагаю, что Г. К. Жуков в каждом конкретном случае чувствовал меру повелевания и соответственно утверждал себя.

Мне кажется уместным привести его отзыв на мою рукопись главы «Мой командующий». Вот, что он мне написал:

«Уважаемый Михаил Федорович!

Вчера получил от Вас главу «Мой командующий». Глава написана интересно. Уж очень Вы хвалите своего командующего. Не лучше ли сократить хвалебную часть, чтобы Вас правильно поняли читатели.

В Вашу рукопись внес некоторые поправки и в срочном порядке высылаю Вам весь материал.

Передайте всей Вашей семье самые добрые пожелания от меня, Галины Александровны, Клавдии Евгеньевны и Маши.

16 июня 1973 г.»

Г. Жуков.

На Халхин-Голе он тесно общался с войсками. В беседах с командирами, бойцами оттачивал формулы своих решений. Прежде всего он заботился об обеспечении высокого политико-морального состояния частей, держа его под постоянным контролем.

Есть фотография «Комкор Г. К. Жуков среди солдат». На ней запечатлен момент одной из многих бесед с подчиненными. Это было перед генеральным наступлением. Бойцы наши еще не знали о том, что полным ходом готовится окончательный удар по противнику, Они не знали, что командующего тревожит мысль: а вдруг японские войска перейдут в наступление не 24 августа, как об этом говорили достоверные данные, а раньше? Готовы ли мы сорвать или отразить удары врага. Поэтому Г. К. Жуков торопился с подготовкой войск, принимая решительные меры к осуществлению намеченных планов.

Последние слова командующего, произнесенные им тогда, запомнились мне дословно.

— Ничего нет на свете дороже, как служить своей Родине, своему народу, — говорил он. — Долг воина помнить об этом. Плохо, очень плохо делают те, которые покидают свою Родину или фальшивят перед нею. Такие обречены на вечное страдание и всеобщее презрение народа. В итоге, и враги таких не щадят, выжимают из них все соки, калечат души, делают предательство более омерзительным и непоправимым.

За время службы и дружеских отношений с ним в последнее десятилетие его жизни я никогда не слышал, чтобы в оценке своей деятельности, будь то на Халхин-Голе, в годы Великой Отечественной войны или в послевоенный период, он выдвигал бы или подчеркивал свое личное «я».

В этой связи хотелось бы предложить читателю лишь небольшую часть из набросков подготавливаемой им рукописи мемуаров: «Войну мы не сумели бы выиграть и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было у нас цементирующей силы — партии. Все самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, организация промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой грандиозной работе, проделанной в самые трудные дни. За короткое время — с июля по ноябрь 1941 года — более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни.

Нынешнее поколение знает, что такое стройка и большие заводы. Так вот представьте, что авиационный завод в какие-нибудь месяц-два перевозился и начинал давать продукцию на новом месте. День и ночь шли эшелоны с оборудованием на восток. День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками. Весь этот гигантский кругооборот совершался с величайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразберихи и столкновений, но безостановочно, все нарастая, подчиняясь руководящей и организующей силе.

И это только одно звено в ряде бесчисленных военных забот, которые Партия взяла на свои плечи. Я горжусь, что вырос в этой партии...

...Дни моих самых больших радостей совпадали с радостями Отечества. Тревога Родины, ее потери и огорчения всегда волновали меня больше, чем личные, — написал он в заключение второго издания своего труда. — Я прожил жизнь с сознанием, что приношу пользу народу, а это главное для любой жизни...»{83}.

Эти простые, идущие от души слова Г. К. Жукова нашли ясное отражение и в предисловии «От издательства» ко второму изданию его мемуаров: «...Жизненный путь Георгия Константиновича — от деревенского мальчика, отданного в обучение к скорняку, до Маршала Советского Союза, выдающегося советского полководца, — можно смело отнести к числу незаурядных. Но примечательно, что подобный жизненный путь характерен для миллионов деревенских и городских мальчиков, пробужденных к жизни Великим Октябрем. Советская власть, Коммунистическая партия вывели их на широкую жизненную дорогу, помогли раскрыться их талантам, а в годину тяжелых испытаний доверили им руководство войсками, вооруженной борьбой. И это поколение с честью вышло из всех испытаний. Коммунист более чем с полувековым стажем, Г. К. Жуков принадлежал к той плеяде воспитанных партией выдающихся советских полководцев, которые обеспечили победу Красной Армии в годы гражданской войны, военный разгром гитлеровской Германии и милитаристской Японии, внесли выдающийся вклад в развитие военной науки»{84}.

В одном из первых писем в мой адрес после войны он упрекал меня за то, что я не дал знать о себе раньше. Я помню его слова почти наизусть, ценю их искренность и чистоту вложенных в них чувств. Они всегда очень трогают мою душу.

«Здравствуйте, Михаил Федорович!

Ваше письмо я получил. Очень рад, что, наконец-то, Вы объявили себя живым и здоровым.

Где Вы пропадали до сих пор? Почему не дали никакого сигнала своему бывшему командующему? Это, конечно, не похвально для Вас, которого я всегда считал хорошим адъютантом.

Теперь, когда установили контакт, — пишите, я буду очень рад.

Г. К. Жуков.

18 февраля 1967 года».

В первой нашей беседе на загородной даче в том же году мы вспоминали время нашей совместной службы, говорили о том, что происходило тогда в Монголии, он познакомил меня с содержанием главы «Необъявленная война на Халхин-Голе», а потом расспрашивал о том, как мне служилось.

Я сказал ему, что его перемещения на должности командующего Одесским, потом Уральским Военными округами вскоре после Великой Отечественной войны и снятие с должности Министра обороны в 1957 году эхом отозвалось в армейской среде. Подавляющая часть офицеров недоумевала, сожалела, но твердо верила в заслуги выдающегося полководца перед Родиной. «Партия растит и поправляет — так, значит, и надо» — говорили иные.

Лишь некоторые, некогда либо «обиженные» им, либо не разделявшие его взглядов на порядки в армии, разоблачали его «ошибки». Кое-кто использовал этот случай для того, чтобы выдвинуться...

Жуков... Жизненный путь его описан в той или иной мере во многих изданиях и многими авторами. Однако я считаю необходимым кратко напомнить читателю здесь основные вехи этого пути.

Четырежды Герой Советского Союза, Герой Монгольской Народной Республики, Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков родился 19 ноября (по старому стилю) 1896 года в деревне Стрелковка Угодско-Заводского района Калужской губернии в семье крестьянина-бедняка. После окончания трехлетней церковно-приходской школы двенадцатилетним мальчиком он был отвезен в Москву и отдан в учение в скорняжную мастерскую.

В 1915 году призван в армию, зачислен в драгунский Новгородский полк и вскоре попал на фронт. За храбрость и отличие в боевых делах Г. К. Жуков был награжден двумя Георгиевскими крестами. В февральскую революцию 1917 года Георгий Константинович был избран делегатом полкового Совета и председателем эскадронного комитета.

В 1918 году Г. К. Жуков вступил в Первую Московскую кавалерийскую дивизию Красной Армии. В составе ее участвовал в боях на Восточном фронте, под Царицыном, где был ранен. По выздоровлении поступил на командные кавалерийские курсы, однако обстановка на фронте не позволила продолжать начатую учебу. Из сотен тверских, рязанских, московских слушателей была сформирована курсантская бригада и отправлена на врангельский фронт.

1 марта 1919 года Г. К. Жуков вступил в члены ВКП(б). После ликвидации Врангеля участвовал в разгроме банд Фостикова, Колесникова, Антонова, Зверева и других. С весны 1923-го по 1929 год включительно Г. К. Жуков командовал 39-м кавалерийским полком 7-й Самарской кавалерийской дивизии имени Английского пролетариата. 39-й кавполк Выделялся как образцовый. В эти годы Георгий Константинович окончил кавалерийские курсы усовершенствования командного состава и высшие курсы по подготовке высшего командного состава. С 1930-го по 1931 год Г. К. Жуков командовал кавалерийской бригадой, а с 1931 года был помощником инспектора кавалерии Красной Армии. С 1932-го по 1937 год командовал 4-й казачьей дивизией. За отличную боевую подготовку личного состава дивизии был награжден орденом Ленина. С 1937-го по 1938 год он — командир 3-го кавалерийского, а затем 6-го казачьего корпуса. В 1939 году — заместитель командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии.

Затем, командуя войсками Первой армейской группы в Монголии, Георгий Константинович подготовил и блестяще провел операцию по разгрому и уничтожению 6-й японской армии, о чем подробно рассказывалось выше. За успешно проведенную операцию на Халхин-Голе он удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1940 году Георгий Константинович одним из первых получил звание генерала армии и был назначен командующим войсками Киевского Особого военного округа, а с 1 февраля 1941 года стал заместителем Народного комиссара обороны и начальником Генерального штаба РККА.

23 июня 1941 года, на второй день Великой Отечественной войны, по заданию Ставки ВГК Георгий Константинович вылетает на Украину с задачей помочь командованию Юго-Западного фронта ликвидировать прорыв фашистских войск под Бродами. Проведенный командованием фронта при его участии контрудар наших танковых корпусов на значительное время задержал группу армий «Юг».

Тяжелое положение сложилось на Западном фронте. Вражеские войска, захватив Смоленск и Рославль, клином врезались в район Ельни для последующего удара на Вязьму и Москву. И. В. Сталин приказал Г. К. Жукову ликвидировать этот опасный плацдарм и разбить ельнинскую группировку противника. В результате операции, проведенной Г. К. Жуковым, значительная группировка противника была разгромлена и отброшена.

В сентябре 1941 года создалась тяжелая обстановка на Украине и Ленинградском фронте. Верховный Главнокомандующий вызвал Г. К. Жукова, объяснил обстановку на фронтах и предложил ему поехать на Украину или на Ленинградский фронт.

— Куда бы вы поехали? — спросил он.

— А где более тяжелая обстановка?

— Под Ленинградом.

— Тогда в Ленинград, — ответил Г. К. Жуков.

И на другой день вылетел в осажденный немецко-фашистскими войсками Ленинград.

Вместе с А. А. Ждановым и другими членами Военного Совета фронта Георгий Константинович разработал ряд мероприятий по укреплению обороны города. Для борьбы против немецкой пехоты и танков им была использована вся морская и зенитная артиллерия. День и ночь кипела работа по организации стрелковых дивизий и бригад, формируемых из военных школ, академий и военных моряков, наводились должная дисциплина и порядок в войсках.

В ожесточенных сражениях враг был остановлен перед грозной и непреступной крепостью, какой до конца остался город Ленина.

Гитлеровские полчища рвались к Москве. Над столицей нашей Родины нависла смертельная опасность. Государственный Комитет Обороны вызвал Г. К. Жукова в Москву и назначил командующим Западным фронтом, поручив ему оборону Москвы.

Опираясь на Военные Советы армий и фронта, на партийную организацию Москвы, которую тогда возглавлял А. С. Щербаков, в этой смертельной опасности, нависшей над нашей столицей, он с честью справился с возложенной на него задачей. Войска под его командованием не только остановили гитлеровцев под Москвой, но и нанесли им крупнейшее поражение, а затем перешли в первое большое контрнаступление, в результате которого вражеские полчища были отброшены от нашей столицы на 120–400 километров.

В конце августа 1942 года он был назначен Заместителем Верховного Главнокомандующего и был послан в Сталинград для координации действий в этом районе. По заданию И. В. Сталина он вместе с А. М. Василевским и Военными Советами трех фронтов участвовал в проведении подготовки по окружению и разгрому противника в районе Сталинграда. Затем вылетел на Волховский фронт для организации прорыва блокады Ленинграда. За успешное выполнение задачи по прорыву блокады Г. К. Жукову было присвоено звание Маршал Советского Союза.

После этого — операции на Курской дуге, по освобождению Харькова, Полтавы, Киева, где он координировал действия фронтов.

В начале 1944 года Г. К. Жуков принял командование 1-м Украинским фронтом, с войсками которого провел операцию по рассечению южной группировки немцев. Как представитель Ставки летом 1944 года участвовал в практической разработке плана и координировал действия войск 1-го и 2-го Белорусских фронтов по освобождению Белоруссии.

С ноября 1944 года маршал Жуков — командующий 1-м Белорусским фронтом. Дни и ночи вел он напряженную работу по подготовке Варшавско-Познаньской операции, вошедшей в летопись Великой Отечественной войны как Висло-Одерская. Маршал лично изучил местность для выбора направления главного удара, до деталей вникал в вопросы организации боя и взаимодействия родов войск, взвешивал сильные и слабые стороны противника. С целью обеспечения внезапности он требовал скрытности сосредоточения войск и материальных запасов.

Тщательная подготовка операции принесла свои блестящие результаты. Сильная и глубокая оборона противника была в короткий срок прорвана. 17 января 1945 года была освобождена столица Польши Варшава, разгромлена 9-я немецко-фашистская армия и войска фронта, стремительным броском очистив всю территорию Польши, вышли на реку Одер. На ее западном берегу был захвачен плацдарм для решающего удара по Берлину. В то же время маршал Г. К. Жуков, применяя стремительный маневр танковых армий и своевременно вводя резервы, блестяще провел операцию по разгрому группы армий «Висла» в Померании, угрожавшей войскам фронта ударом во фланг и тыл.

Великая битва за Берлин. Здесь маршал Г. К. Жуков также мастерски применил внезапный удар и новые методы прорыва сильной обороны, добился быстрой капитуляции Берлина.

2 мая 1945 года Берлин пал, а в ночь с 8 на 9 мая разгромленный враг подписал капитуляцию, признав свое поражение.

После окончания Великой Отечественной войны маршал Г. К. Жуков работал в новых условиях и занимал ряд руководящих командных постов — Главнокомандующего Группой Советских Оккупационных войск и Главноначальствующего Советской Военной Администрации в Германии.

1953–1954 годы — Первый заместитель министра обороны, с февраля 1955 года по октябрь 1957 года — министр обороны СССР.

За выдающиеся заслуги перед Родиной и успешное проведение ряда боевых операций большого масштаба, в результате которых были достигнуты выдающиеся успехи в разгроме немецко-фашистских армий и овладение Берлином, маршал Г. К. Жуков был четырежды удостоен звания Героя Советского Союза, награжден двумя орденами «Победа», шестью орденами Ленина, тремя — Красного Знамени, двумя — Суворова I степени, орденом Октябрьской Революции и рядом других орденов и медалей. Кроме того, Г. К. Жуков является Героем МНР, почетным гражданином Улан-Батора, кавалером многих высших наград других иностранных государств.

Полвека прошло с тех пор, когда советские войска разгромили японцев в районе реки Халхин-Гол. В Великой Отечественной войне участвовали сорок четыре Героя Советского Союза, получивших это звание на Халхин-Голе. После победы над фашистской Германией мне еще раз пришлось побывать в районе халхингольских боев, участвуя в разгроме Квантунской армии в 1945 году.

...Так получилось, что моя связь с Г. К. Жуковым возобновилась лишь через 27 лет после Халхин-Гола. Вскоре получил приглашение побывать у него вместе с женой. 2 июня 1967 года, когда мы возвращались из санатория, на Курском вокзале нас ждал его адъютант, майор И. А. Прядухин.

— Михаил Федорович, маршал приказал спросить, где вы хотите остановиться, в Москве или у него на даче?

— Где маршал?

— На даче.

— Поехали к нему.

Жена маршала, Галина Александровна, гостеприимно встретила нас. Когда мы вошли, Георгий Константинович говорил по телефону.

— Извините, у меня гости. Позвоню позже.

Маршал был в серой вязаной кофте и белой рубашке, в легких брюках темного цвета и лакированных туфлях. Приветливо улыбаясь, быстро подошел, обнял, взял за руки, осмотрел с ног до головы и сказал:

— Такой же, только немного потолстел. На какое-то время я почувствовал неловкость: маршал всю жизнь с полными людьми был не в ладах и наказывал тех, кто не занимался физической подготовкой. Но потом, все стало просто и естественно. За угощением шла оживленная беседа.

— Кушайте жерех, — предлагала Галина Александровна.

— Георгий как узнал о вашем приезде, наловил рыбы, заложил в холодильник и не велел трогать, пока не приедет Михаил Федорович.

В зал резво вбежали две девочки.

— Это моя дочка, Машенька, — сказал маршал. — А эта — внучка Василевского, дочка Эры.

Им тогда было по десять лет. Он представил их, как мне показалось, с гордостью.

После обеда Георгий Константинович предложил прогуляться. Наступали вечерние сумерки, веяло прохладой. Мы были легко одеты. Маршалу показалось, что на улице излишне свежо.

— Вы же совсем раздеты, вот это сибиряки! И все-таки так не годится. Галя, — сказал своей жене, — принеси Елене Ивановне свое пальто, а Михаилу Федоровичу захвати мой плащ.

— Спасибо, товарищ маршал, нам не холодно, — возразил я.

— Не скромничайте, не надо рисковать здоровьем. Тепло никому еще вреда не приносило.

Маршал показывал нам свою дачу. Усадьба густо покрыта хвойными породами вперемешку с зарослями кустарника плюс густая трава. Все это напоминало мне кусочек сибирской тайги. Много грибов, ягод, рябины. Птичий гомон дополнял атмосферу буйствующей природы, которую маршал искренне любил и оберегал.

— Мы не заметили, как быстро прошло время. В голову пришла мысль: что если маршал спросит, что я увидел и запомнил у него, я бы не мог дать исчерпывающий ответ. А ведь он всегда требовал на любые вопросы отвечать коротко и полно. Правда, это было на войне. Теперь он стал более демократичным, мягким. Но я-то знал: ни при каких условиях при нем нельзя расслабляться, надо быть предельно собранным. Мне показалось в то время, что я держу очередной экзамен.

Что касается интерьера, в глаза бросалась скромность обстановки жилых комнат и рабочего кабинета. Понравилась библиотека. Там оказалось немало справочных книг. Здесь же хранился личный архив маршала.

В стороне от дома — небольшая русская баня... Помню, на Халхин-Голе пришлось дважды вместе попариться. В отрогах Хамар-Дабы мы оборудовали баню в землянке. Топилась она «по-черному». В один из дней, в конце июля, баня была жарко «накочегарена». Командующий начал с того, что поливая водой раскаленные камни, «выгонял угар». Затем стал париться. Хлеща себя веником, приговаривал: «Поддай парку, поддай... Ну еще, еще!» От нестерпимого жара у меня горели уши, не выдерживали кисти рук, а ему все давай и давай парку.

— В следующий раз, чтобы у тебя были рукавицы и шапка, понял?

— Понял, товарищ командующий!

После боев в конце сентября он попарился еще раз, как говорил, «по-настоящему».

...Двое суток мы гостили у него на даче. Георгий Константинович охотно делился воспоминаниями о прожитой жизни.

Вот уже 10 лет он практически находился в изоляции. На октябрьском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС Г. К. Жуков был снят с должности и отстранен от какого-либо участия в общественной и государственной деятельности.

В 1965 году впервые маршал был приглашен и находился в президиуме торжественного заседания, посвященного празднованию 20-летия победы над фашистской Германией. Появление Г. К. Жукова вызвало бурный восторг всего зала. «Мы, фронтовики, — рассказывал об этом участник торжества, омич, генерал М. И. Кучерявенко, — приветствовали прославленного полководца, благодарили ЦК КПСС за восстановление справедливости по отношению к маршалу-победителю, любимцу Вооруженных Сил и народа».

Делясь впечатлениями от встречи на торжествах с тем, кто на поле брани и в тылу ковал победу, с кем приходилось разделять успехи и неудачи, он был взволнован и гордился тем, что его не забыли, помнят, чтят. Многих воинов узнавал и горячо приветствовал. Особенно ему запомнился генерал Козин.

— Вы не знаете такого? — спросил маршал. — Он из ваших краев.

— В Омской области такого Героя, по-моему, нет. Вроде бы по фамилиям всех знаю.

Маршал вспомнил:

— ...В Барнауле проживает Почетный гражданин города генерал Козин. Это — храбрейший человек. Впервые я его узнал в кровопролитных боях под Ельней в 1941 году. Тогда он был капитаном, командиром стрелкового батальона. Воевал стойко и умело и немало хлопот принес немецкому командованию на этом направлении. Затем помню его под Сталинградом и Курском. Дивизия его (52-я гвардейская 1-го Белорусского фронта. — М. В.) одной из первых ворвалась в Берлин, за что он и получил звание Героя Советского Союза. Это — настоящий сибиряк, самородок-тактик. Я с охотой посещал его дивизию. В ней всегда был порядок, и любая задача была ей под силу. Мне казалось, что он громче всех приветствовал меня. При случае передавайте ему привет.

Вскоре просьбу Г. К. Жукова я выполнил. Нестор Дмитриевич был тронут памятью выдающегося полководца.

— Какой же этот человек! Через горнило такой войны прошел тяжелую полосу послевоенной жизни и сохранил память обо мне, хотя вроде бы воевал как все, или как многие. Спасибо ему — сказал генерал.

А потом кратко высказал и свои воспоминания о Г. К. Жукове:

— Готовя удар против Ельнинской группировки противника, Георгий Константинович несколько раз приезжал в нашу дивизию и, в частности, в мой батальон. Он детально отрабатывал свой план. Изучал местность, расспрашивал о поведении противника, о моральном духе попавших в плен, о применяемой тактике и режиме поведения, об оружии, применяемом фашистами, и пр.

Я больше всего боялся за жизнь Георгия Константиновича, пытался не пропускать на передний край, особенно, когда бывал без сопровождения командования дивизии. Но командующий фронтом был неумолим. Ему нужно было самому посмотреть и решить, как я полагал, чего не доставало для уверенных действий. После разгрома фашистов под Ельней Г. К. Жуков приехал ко мне в батальон и вручил часы: «Богатырю Великой Отечественной войны Н. Д. Козину. Г. К. Жуков». Разве можно забыть такое? — закончил свой рассказ Н. Д. Козин. Полученные часы из рук Г. К. Жукова Нестор Дмитриевич передал Краеведческому музею.

Думается, рассказ был бы незаконченным, если не сказать несколько слов о Н. Д. Козине. Он истинный сибиряк из Татарского района Новосибирской области. Окончил Омское военное училище. Участник парада Победы.

Продолжим рассказ о Г. К. Жукове.

Наступившие признаки полной реабилитации и успешное завершение «Воспоминаний и размышлений» окрыляли его. Он хотел рассказать всем людям Земли правду о прошедшей войне, предостеречь от повторения тяжких ошибок прошлого.

Его влекло к общению с людьми, как к естественной необходимости. Ему нужен был близкий человек. Георгий Константинович пригласил друга детства М. М. Пилихина, с семьей которого дружил всю жизнь. На даче маршала Пилихин прожил девять лет, вплоть до кончины Георгия Константиновича. Они глубоко уважали друг друга и вместе проводили свободное время.

На даче были фруктовый сад и часть свободной земли, на которой можно было выращивать различные овощи. М. М. Пилихину было выделено несколько корней яблонь и небольшой огород. Наступило лето. Маршал присматривался и однажды не выдержал:

— Миша, почему у тебя так пышно все растет? Посмотри, листва картофеля и огурцов — темно-зеленого цвета, с каким-то отблеском. А какая завязь на яблонях! У меня-то совсем не то. В чем же дело? Ты что, колдун какой или знаешь секрет крестьянский?

— Никакого секрета здесь нет. Земля любит, чтобы ее подкармливали. Тогда и она отвечает добром. Я вовремя окопал каждый корень яблони, удобрил землю, обильно полил ее под зиму, обрезал негодные сучья. Унавозил землю и под овощи. Когда надо, уничтожаю сорняки. Вот тебе и весь секрет.

Маршал не раз с интересом осматривал огород Пилихина, и он нравился ему все больше.

— Да, Миша, во всем нужен труд, труд добрый, заинтересованный. Человек должен радоваться, когда что-либо делает, и получать от этого удовлетворение.

Как относиться к земле, что ее надо удобрять, он знал хорошо. Но собственные руки до этого не доходили. Он был весь во власти воспоминаний прожитой сложной и интересной жизни. В ратном труде на полях сражений как никто другой он умел получить полновесный результат — Победу.

Это были годы тяжелейших испытаний его моральных, духовных и физических сил. Пережитое не могло не сказаться на его здоровье.

Вот что рассказал мне М. М. Пилихин. Привожу дословно: «Наступил конец 1967 года. Вся его семья: Георгий, Галина Александровна, Маша (младшая дочь, ей было 10 лет) и мать Галины — поехала в дом отдыха «Архангельское», а мне Георгий сказал: «Будь хозяином дачи, смотри за порядком, поливай цветы». Через некоторое время в доме отдыха «Архангельское» Георгий Константинович внезапно серьезно заболел, и его срочно положили в больницу (Кремлевскую. — М. В.). В конце лета 1968 года его отправили на поправку здоровья в санаторий «Борвиха». Мы с Галиной Александровной ездили туда навещать Георгия, и он был всегда рад нашей встрече. После поправки Георгия привезли домой на дачу в Сосновку-пять. Ходить он без посторонней помощи не мог, и с большим трудом его выводили на веранду, а потом в сад. Позднее из госпиталя привезли коляску, мы усаживали его туда, и я возил его по саду. Через некоторое время он стал просить коляской больше не пользоваться, а лучше с ним ходить. Левой рукой он держался за меня, а правой опирался на палку. Вначале продолжительность прогулок была в пределах 3–5 минут. С каждым последующим днем прибавляли по 2–3 минуты, и скоро он стал ходить почти хорошо. «Вот теперь я скоро поправлюсь, и мы с тобой будем ездить снова на рыбалку», — не раз повторял он. Ему хотелось вернуться к активной жизни, но болезнь не оставляла его в покое и частенько напоминала ему о себе вплоть до кончины».

Вскоре я сам убедился в этом. В один из дней декабря 1968 года я приехал к нему на дачу без предварительного согласования.

Это был единственный случай. По стечению обстоятельств мне не удалось заранее дозвониться: телефон дачи маршала не отвечал, и я решил поехать сразу. Мне была известна доброжелательность Георгия Константиновича, и я считал, что внезапность появления не вызовет в нем каких-либо нежелательных эмоций.

Вторая половина дня. Приятно ехать по лесной дороге. Богатая природа Подмосковья — в зимнем наряде. Тишина. Мороз крепчал. Хвоя клонилась к земле под тяжестью снега. Обильный иней делал пейзаж сказочным.

Но вот и сама дача. Из-за поворота прогулочной дорожки, расчищенной от снега, показались два человека, одетых тепло, по-зимнему. Один из них — в черном полушубке типа тулупа и пушистой меховой шапке. Это и был Георгий Константинович. Сопровождал его Пилихин. Он поддерживал маршала под руку. Медленным шагом они прогуливались на чистом воздухе. Я почувствовал недоброе и тут же подключился к сопровождению. Маршал был нездоров. Некогда сильный и волевой человек ослабел и нуждался в посторонней помощи.

Во время ужина ему поставили вазу с моченой антоновкой. Он любил, чтобы яблоки находились в рассоле. Я сказал, что самая лучшая антоновка растет на Курской земле, на моей родине. Она чиста, крупна, ароматна. При зрелости становится желтой и очень вкусной. Замачивают ее не сразу, а дают отлежаться. Для вкуса и запаха в рассол кладут яблочную ромашку. Создается неповторимый аромат, а яблоко становится приятным во всех отношениях и может храниться в рассоле до нового урожая. Маршал внимательно слушал.

В последующие годы я регулярно посещал маршала на его даче в Сосновке. И каждый раз он спрашивал: «Как вы сюда добрались, на чем, почему не позвонили? Я бы прислал машину».

Одна из таких встреч запомнилась мне как-то по-особому. Я имел время подумать и оценить складывающуюся обстановку как бы со стороны.

...Въездные ворота загородной дачи неторопливо открылись, и «Чайка» бесшумно подкатила к подъезду. В живописном сосновом бору — величественно и тихо. Хвойный аромат смешивался с запахом цветущих трав и фруктового сада. Небольшая оранжерея, где были высажены гладиолусы, розы, астры и другие цветы, придавала окружающему пейзажу ощущение уюта. Ласкающая тишина и какая-то особенная торжественность обстановки напоминали о вечности жизни, ее развитии и обновлении.

На простом обычном деревянном диване, какие часто можно видеть в общественных садах и парках, сидел человек с газетой. Некогда заставлявший врага содрогаться, человек этот выглядел очень умиротворенно: расстегнутый воротник белоснежной рубашки, шерстяная кофта, темные домашние брюки и легкие лакированные туфли. Чувствовалось, что за чтением газеты он был напряжен. Но тут же приветливо принял меня, расслабился и активно включился в разговор.

Наша теплая встреча (она была не последней) закончилась надеждой, что может повториться. От всего сердца у меня вырвались слова, без которых, кажется, нельзя было покинуть его: «Будьте счастливы, дорогой Георгий Константинович!» Мы распрощались, глядя друг другу в глаза. О чем он думал в эти минуты? Сдерживая слезы и подкатившийся к горлу комок, я крепился и успокоился лишь на пути к Калининскому проспекту.

О Г. К. Жукове, как о полководце, никто лучше не может сказать, чем его ближайшие соратники по войне. «В славной когорте советских полководцев, так блестяще завершивших военные действия разгромом армий фашистской Германии, он был самым заметным», — писал А. М. Василевский. Высоко отозвался о нем М. А. Шолохов: «Жуков был великим полководцем суворовской школы».

Но, пожалуй, мало кто знает, что Георгий Константинович был чувствителен даже к мелочам жизни, раним душой, подвержен обидам, отходчив и терпеть не мог несправедливость. Благодаря своей внутренней силе и огромному самообладанию он умел скрывать свои чувства, а самая сложная обстановка на фронте как бы давала ему работу, пробуждала в нем вдохновение, собранность души и мыслей для того, чтобы выйти из критической ситуации и победить. Исполнением служебного долга он подавлял в себе личные обиды, не считался с ними, когда дело касалось государственных интересов.

В апреле 1941 года, возвращаясь из очередного отпуска, в Москве я встретил своего бывшего командира батальона полковника Г. М. Михайлова. Как и многие другие халхингольцы — Герои Советского Союза — он был слушателем Академии бронетанковых и механизированных войск.

Михайлов рассказал, что в прошлом году принимал участие в проводах Г. К. Жукова. Тот уезжал командовать Киевским особым Военным округом. На платформе Киевского вокзала собрались родственники и соратники по Халхин-Голу, представители наркомата обороны.

Г. К. Жуков благодарил всех, кто пришел проводить его к новому месту службы. В разговоре был сдержан. Иногда шутил и говорил: «Мы еще встретимся».

— Нам, провожавшим, — говорил Михайлов, — показалось, что Жуков чем-то расстроен, а некоторые говорили, что он даже прослезился.

— Не может быть, — возразил я.

— Нам тоже не верилось, но... ошибиться мы не могли. Шли годы. В одной из бесед жена М. М. Пилихина Клавдия Ильинична, включившись в наш разговор, сказала:

— Никто не видел слез Жукова, а я видела.

— Чем это было вызвано? — спросил я ее.

— Не скажу.

— Почему? Может, это очень важно. Ведь не мог же такой сильный духом человек ни с того ни с сего прослезиться.

— Не скажу.

Она упорно стояла на своем, не реагируя на наши аргументы. Разговор происходил в присутствии ее мужа Михаила Михайловича. Он предположил, что Георгий Константинович прослезился при воспоминании о Монголии. Но я не мог этому поверить, так как Г. К. Жуков гордился своей миссией в этой стране. Говорил скромно, что «войну провел, кажется, неплохо».

Однажды на даче маршала, улучив подходящий момент, я спросил его о причинах волнения при отъезде в Киев в апреле 1940 года. Что значили слезы, если они действительно были, — радость или огорчение?

Маршал ответил не сразу. Помолчали. Потом поведал (привожу ответ почти дословно).

— Я был польщен высокой оценкой выполнения поставленной задачи в Монголии со стороны высшего руководства партии и государства. Ведь меня назначили на более ответственный пост — командовать одним из важнейших приграничных военных округов. В беседах со Сталиным, Калининым и некоторыми другими членами Политбюро я окончательно укрепился в мысли, что война близка, она у порога нашего дома, она неотвратима. Да и новый для меня пост командующего таким ответственным приграничным округом являлся тому свидетельством. Но какая она будет, эта война? Готовы ли мы к ней? Успеем ли мы все сделать? И вот, наполненный ощущением надвигающейся трагедии, я смотрел на беззаботно провожавших меня родных и товарищей, на Москву, на благоухающий мир природы и радостные лица москвичей и думал, что же будет с нами? Придется ли еще раз разделить радость жизни вот такой, как представлялась она тогда? Многие же этого не понимали. Мне как-то стало не по себе, и я не мог сдержаться. Я полагал, что для меня война уже началась. Но, зайдя в вагон, тут же отбросил сентиментальные чувства. С той поры моя личная жизнь была подчинена предстоящей войне, хотя на земле нашей еще был мир.

...В первую послевоенную встречу, сидя за обеденным столом, я спросил его:

— Товарищ Маршал Советского Союза, как же вы могли перенести все это?

Для ясности, мне кажется, не лишне напомнить читателю, что понималось под словом «это». «Это» — заочное снятие его с должности Министра Обороны в 1957 году и сложившаяся вокруг него обстановка. Когда он возвратился из Югославии в Москву, на аэродроме его уже никто не встречал. Его кабинет занимал другой.

Услышав мой вопрос, он посерьезнел и ответил:

— Когда я вернулся домой, я принял двойную порцию снотворного и уснул. Проснувшись, повторил то же самое. Так длилось пятнадцать дней. Я просыпался, ел, принимал очередную порцию снотворного и засыпал. Во сне я пережил беду, хотя и ослаб. Несколько успокоившись, обратился в ЦК за разрешением поехать на юг отдохнуть. Там я пришел в себя.

Он улыбнулся и добавил: так что советую, в случае чего...

Многое мне еще предстояло узнать. Самые сокровенные страницы биографии маршала прочитывались мной постепенно одна за другой, по мере изменения обстановки не только непосредственно вокруг командующего, но, порой, и в стране.

В первых числах ноября 1939 года, находясь в Улан-Баторе, он командировал меня в Москву с наградными материалами, и уже 17 ноября был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении отличившихся на Халхин-Голе. Провожая, Георгий Константинович наказывал: «Зайдите сразу к Михаилу Михайловичу Пилихину, моему двоюродному брату, передайте вот этот чемодан и письмо. Живет он недалеко от центрального почтамта, в Брюсовском переулке, 21. Скажите, непременно приеду с подарками, как обещал. А вот эту записку отдайте директору Центрального универмага Военторга».

Последняя просьба может показаться курьезной. Герой халхингольских событий, грозный укротитель самурайской орды... просил продать ему несколько метров ситца для дочек и соленой кильки в банках. Что делать? Время было тяжелое. Материального изобилия страна не достигла. Не от хорошей жизни он обращался с такой просьбой к работникам торговли. Она вполне соответствовала его личной скромности и непритязательности. Ясно, что другой при таких заслугах замахнулся бы куда на большее, и ему это сделали бы, как говорится, с доставкой на дом. Но в том-то и дело, что Жуков никогда не отождествлял своей должности с собственной персоной и не злоупотреблял высоким положением.

Михаил Михайлович рад был получить весточку. Прочитал письмо несколько раз, показал мне. Георгий Константинович писал: «Миша, шлю тебе привет. Очевидно, я через месяц-полтора буду в Москве. Тогда обо всем поговорим, а сейчас скажу коротко. Провел войну, кажется, неплохо. Сам здоров. Сейчас налаживаю дела, так как за войну кое-что подразболталось. Посылаю тебе костюм, который я получил в подарок от наркома. Он мне узковат. Шлю тебе майку и хромовые сапоги. Жму руку. Георгий».

— Последний раз мы виделись перед отъездом в Монголию, — говорил Михаил Михайлович. — Когда вызвали Георгия к наркому Ворошилову, он испугался: думал, посадят. Так поступить с ним уже пытались во время службы, в Белоруссии. Спасло вмешательство Ворошилова. (Последний знал Жукова хорошо. В 1933–1937 годах Георгий Константинович командовал 4-й Донской казачьей кавалерийской дивизией имени К. Е. Ворошилова, в прошлом входившей в конную армию Буденного. В годы гражданской войны Клемент Ефремович неоднократно ходил с ней в атаку. В мирное время продолжал интересоваться ее состоянием, бывал в дивизии, встречался с конармейцами. Однако вскоре соединение потеряло былую славу. Когда Г. К. Жуков взял дивизию под начало, 4-я кавалерийская стала одной из лучших в Красной Армии. А командир был награжден орденом Ленина. Видать, Ворошилов был немало благодарен ему, что не побоялся заступиться за него в смутном 1937 году).

1 июня 1939 года Г. К. Жуков, как заместитель командующего войсками Белорусского военного округа, производил разбор командно-штабного учения 3-го кавалерийского корпуса в Минске, и вдруг от члена Военного Совета округа И. З. Сусайкова поступило сообщение о звонке из Москвы относительно Георгия Константиновича: «немедленно выехать и завтра явиться к наркому обороны». Неожиданное известие встревожило. События 1937–1938 годов, безжалостная бойня, устроенная военным кадрам, были живы в памяти. Он был глубоко убежден, что командующий войсками Белорусского военного округа И. П. Уборевич, маршал М. Н. Тухачевский, которых Георгий Константинович знал еще по совместным боям с кулацкими бандами Антонова в гражданскую войну, были репрессированы по ложному обвинению. Ведь он долгое время служил в прямом подчинении И. П. Уборевичу, а под председательством М. Н. Тухачевского участвовал в разработке боевого Устава конницы. Это были выдающиеся военачальники, которые оказали огромное влияние на формирование полководческих качеств Г. К. Жукова.

Не подавая вида, Г. К. Жуков распрощался с участниками раэбора и отбыл в Смоленск, к себе домой, чтобы собраться в дорогу. Жена, Александра Диевна, укладывая чемодан, попросила Георгия, чтобы он посмотрел, не забыла ли она чего.

— Пусть будет так, как ты сама определила. Хватит и этого, отмахнулся он, не отходя от детей — Эры и Эллы.

Перед отъездом, по русскому обычаю, присели, помолчали, чего никогда не было перед обычными командировками. Попрощались, обнялись напоследок, с надеждой скоро встретиться.

Ему подумалось, что вызов в Москву — замаскированный способ изолировать его навсегда. А оказалось, что его ожидало ответственное почетное поручение.

— Задание К. Е. Ворошилова воодушевило его, — продолжал М. М. Пилихин. — Георгий ночевал у нас. Когда же вернулся из наркомата, в первую очередь сказал, что «голоден как волк». Уезжая, благодарил, признавался, что чувствует себя у нас как дома. Куда едет, не говорил, только обмолвился: «Или вернусь с подарками, а если что — не поминайте лихом».

Весть о разгроме 6-й японской армии на Халхин-Голе облетела весь мир. Он узнал Жукова как выдающегося полководца. Однако даже последующие победы стратегического значения в Великой Отечественной войне с его направляющим участием не могли погасить душевного потрясения тех далеких лет. Он всегда помнил об опасности, подстерегающей из-за угла, и был бдителен. Так он себя чувствовал до кончины Сталина и устранения Берии.

Георгий Константинович идеальным себя не считал. Он допускал и ошибки, признавал их, старался поправлять. Не доверял тем, кто стремился замазать свои промахи и просчеты, и ненавидел тех, которые считали себя непогрешимыми во всех делах. В его понятии это значило: «У бездельника ошибок не бывает». Однако мера ответственности, считал он, должна объективно соответствовать и степени нанесенного вреда, и обстоятельствам, сопутствующим этому, и способности человека поправить положение.

Авиаконструктор А. Яковлев писал, что Сталин Г. К. Жукова высоко ценил, любил и, как правило, считался с его мнением. Однако «после войны интриги Берии и Маленкова подорвали доверие Сталина к нему.».{85}

Однажды Георгий Константинович сказал, что «слава иногда больно бьет по тебе другим концом».

Да, в жизни многое ему пришлось испытать. Г. К. Жуков был выведен из состава ЦК и перемещен с поста заместителя министра на должность командующего войсками Одесского, а затем Уральского военных округов. Он хорошо понимал, что его хотят поставить в такое положение, которое вызывало бы в нем явное недовольство, пассивность в работе, моральное падение. Но он, несмотря ни на что, оставался волевым, неутомимым в работе, строгим и требовательным, решительным в укреплении боевой готовности войск с учетом требований современной войны.

Нам, военным, проходившим службу в соседнем Сибирском военном округе, было известно, что популярность Г. К. Жукова среди народа не ослабевала. При появлении его в свердловских театрах все вставали, приветствуя своего героя. На парадах и демонстрациях Г. К. Жукова встречали бурными овациями. Берия об этом знал и принимал соответствующие меры.

Георгий Константинович рассказывал, как тучи сгущались над ним, особенно в период командования Уральским военным округом. «Но Сталин не дал согласия на мой арест», — заметил он.

Помотав Г. К. Жукова по второстепенным военным округам, Сталин внезапно назначил его заместителем министра обороны. НА XIX съезде партии, в октябре 1952 года, Г. К. Жуков был избран кандидатом в члены ЦК.

После «ленинградского дела» прошло не так уж много времени. Не стало Алексея Александровича Кузнецова, бывшего члена Военного Совета Ленинградского фронта, фактически возглавлявшего Ленинградскую партийную организацию в период блокады, позднее — секретаря ЦК. Не стало Н. А. Вознесенского и других видных талантливых партийцев и хозяйственников.

Возобновившиеся репрессии Г. К. Жуков расценивал как очередную волну истребления кадров. Злая воля пыталась похоронить истинную историю, развенчать веру советских людей в своих руководителей, коим партия и народ вверяли свою судьбу в годину смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной.

...Последняя моя встреча с Георгием Константиновичем состоялась вновь на загородной даче. Она запечатлелась в моей памяти со всеми подробностями. Это было 30 ноября 1973 года. Он приветливо улыбался и был весьма, как мне показалось, рад моему появлению. Внешне маршал не подавал признаков еще не остывшего горя: исполнилось всего две недели, как он похоронил свою жену — чуткую, добрую, отзывчивую, очень стойкую и мужественную Галину Александровну. Несовершеннолетняя Машенька осталась сиротой при нездоровом отце и пожилой бабушке. Она оканчивала в следующем году только 10-й класс. Как сложится ее жизнь дальше? Вот что тревожило его.

— Михаил Федорович, все сложилось так, что пожить надо еще хотя бы один годок, — говорил он.

Шесть лет назад на человека с могучей натурой и некогда завидной силой и здоровьем обрушилась тяжелая болезнь. Боли не проходили до последнего дня жизни. Последствия инфаркта и кровоизлияния в мозг были мучительно долгими. Воспалительный процесс лицевого нерва не прекращался.

— Боли лица и головы у меня постоянные с 1968 года. Представьте себе, как удаляют здоровый зуб без обезболивания. У меня боли сильнее, — поделился он.

. Зачем же вы перегружаете себя работой, и куда смотрят врачи?

— Все это правильно. Но когда работаешь, как-то отвлекаешься, а поддашься болезням — считай, совсем пропал. Только плохо то, что после еще сильнее болеешь и выходишь из строя на несколько суток подряд. Натура-то у меня такая: за что взялся — не могу бросить, пока не кончу. Вот моя последняя глава второго издания «Воспоминаний и размышлений». Учел пожелания читателей по первому изданию и внес некоторые уточнения и практически закончил работу над вторым: осталось подобрать фотографии, схемы. Книга должна выйти в двух томах общим объемом, примерно, страниц 700–800.

— Товарищ Маршал Советского Союза, учитываете ли вы описанное А. Чаковским в книге «Блокада» ваше появление на заседании Военного Совета Ленинградского фронта и начало деятельности в должности командующего? На вас была наведена тень всезнайства и ненормальности отношений с А. А. Ждановым.

— На заседании Военного Совета Чаковского не было. Как решались вопросы, он знать не мог. Было время, когда на Жукова можно было валить всякую небылицу. Этим воспользовался и Чаковский. Я об этом писал Центральному Комитету. Вот здесь, — указывал он на стул, — он сидел и извинялся.

Продолжая разговор, Георгий Константинович сделал некоторые пояснения.

Думается, будет уместным привести слова высказывания бывшего начальника Главного управления продовольственного снабжения Красной Армии Д. В. Павлова, который находился в Ленинграде вместе с Г. К. Жуковым и хорошо знал момент вступления Георгия Константиновича в должность командующего фронтом.

Из написанной им книги «Стойкость» явствует, что приезд Г. К. Жукова в сентябре 1941 года в Ленинград, показанный в кинокартине «Блокада», истолкован необъективно. Вот, что он пишет: «Посмотрев их (кадры из фильма. — М. В.), я был удивлен и опечален. Постановщики картины, очевидно, желая наиболее выпукло показать полководческие качества нового командующего, на мой взгляд, переусердствовали.

...Я могу сказать, что Георгий Константинович Жуков умел прислушиваться к голосу людей, знавших свое дело. Мне приходилось неоднократно наблюдать уважительное отношение Г. К. Жукова к подчиненным в сложных ситуациях. А его отношение к А. А. Жданову и другим членам Военного Совета было безупречным. Приезд Жукова и прием им дел от Ворошилова проходил в иной обстановке, чем показано в кинокартине «Блокада».

Жуков пробыл в Ленинграде всего 27 дней, но и за этот короткий срок оставил о себе неизгладимую память»{86}.

— В 60-х годах, — продолжал рассказ Георгий Константинович, — вместе с Галиной мы побывали в Ленинграде. Хорошо отдохнули, развеялись. Хотелось быть незаметным. Посмотрели город и посетили некоторые памятные места. Если восстановленный из руин город вызывал гордость за наш народ, партию и правительство, то посещение Пискаревского кладбища было тяжелым зрелищем. Пережил я это по-особому. Передо мной вставали картины осажденного города: гибель людей, опустошенные улицы, разрушенные кварталы, отсутствие тепла и света, нехватка воды. На фоне всего этого — невиданный героизм ленинградцев, их беспредельная вера в Советскую власть и партию коммунистов, самоотверженность в защите своей Родины. Я не мог спокойно слушать круглосуточно звучащие траурные мелодии, низко поклонился погребенным в огромных братских могилах и Матери-Родине, — закончил Георгий Константинович.

Зная его характер, необычное самообладание, душевную доброту, сердечность и обаяние, я старался не касаться семейного несчастья. Но особое его состояние бросалось в глаза. В звучании всегда уверенного голоса проскальзывали нотки непривычной исповедальности. Он много говорил, заботливо ухаживал за мной: «Михаил Федорович, выпейте рюмочку, вы с дороги. Вот лимоны — берите, не стесняйтесь. Как поживает ваша жена Елена Ивановна, привет ей и дочке передавайте от всех нас».

Георгий Константинович похудел, осунулся. Болезнь давала о себе знать. На лице, по-прежнему мужественном, под левым глазом — небольшие пятна — следы иглотерапии. Встреча наша подходила к концу, а мы мало о чем поговорили. У входа появились врач и медицинская сестра. Они ждали, когда маршал освободится для процедур.

— Георгия Константиновича нельзя перегружать, ему нужен покой, как можно более длительный и глубокий, — говорил мне врач перед этой встречей.

Но Георгий Константинович не подавал никакого повода к окончанию нашей беседы. Он был внимателен и вежлив. А в мою душу почему-то все настойчивее стучались известные пушкинские слова из «Бориса Годунова»: ...»Но близок день, лампада догорает — еще одно, последнее сказанье...»

Меня донимало тяжкое предчувствие.

Как говорят, все имеет свое начало и свой конец. Под упрекающими взглядами медиков мы распрощались, обнялись по-мужски, крепко. Я посмотрел ему вслед и вышел в прихожую, чтобы собраться в дорогу и поблагодарить Клавдию Евгеньевну. Но тут же услышал его голос:

— Михаил Федорович!

Я быстро обернулся и увидел его, идущего мне навстречу. Мы еще раз тепло распрощались, и он сказал:

- — Счастливого пути вам, Михаил Федорович, не проезжайте мимо.

Эти слови глубоко тронули меня. Как оказалось, они были последними, адресованными мне. Георгий Константинович повернулся молча и пошел к врачам. Они сразу же взяли его под руки и повели в процедурную. Я смотрел ему вслед, пока не закрылась за ним дверь. Не хотелось и думать, что для меня он уходил навсегда. Мне показалось, что этот могучий человек «сдал свои позиции» и больше не в силах сопротивляться болезни.

Так закончилась наша последняя встреча. Вокруг дачи, окруженной хвойным и лиственным лесом, было удивительно свежо и тихо. Ели и сосны в зимнем наряде были печальны и торжественны. Густые ветви обвисли под тяжестью обильно выпавшего пушистого снега. На глубоком снегу перед парадным входом дачи — свежие следы птиц и какого-то зверька. На одной из сосен неутомимо, изредка посвистывая, шныряла по сучьям белка. Разметенные дорожки для прогулок и скамейки, на которых маршал отдыхает, также посыпаны нежной просвечивающейся порошей. По аллеям сегодня еще никто не ходил, хотя перевалило за двенадцать.

И как-то невольно подумалось, что этот лес в Подмосковье по-своему сродни маршалу. При защите столицы он укрывал войска полководца и тем хранил тайну его замыслов. Говорил бы этот лес, он мог бы поведать много сокровенного о последних годах жизни полководца, о тропинках, милых его сердцу, по которым ходил, о цветах, им выращенных, о белке, которую подкармливал. Здесь он написал свой замечательный труд «Воспоминания и размышления», ряд статей, обличающих фальсификаторов истории Великой Отечественной войны. Здесь он принимал видных государственных и общественных деятелей, полководцев, писателей и журналистов, кино — и фотокорреспондентов, делегаций своих земляков из Калужской области. Он был в строю до последних дней, пока болезнь окончательно не лишила его трудоспособности.