о проекте | карта сайта | на главную

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

 Как в природе, так и в государстве, легче изменить
сразу многое, чем что-то одно.

Фрэнсис Бэкон

взлет сверхдержавы

Августовская наступательная операция и ее итоги

Говоря об августовской операции, трудно назвать день начала ее подготовки. Всем ходом предшествующих июльских оборонительных боев весьма интенсивно готовились условия грядущего разгрома японских войск, вторгшихся на территорию МНР. При обсуждении рукописи «Необъявленная война на Халхин-Голе», мемуаров «Воспоминания и размышления» Г. К. Жуков по этому поводу высказал мне такую мысль:

— Чтобы противника бить, надо хорошо его знать и держать его группировку и характер предпринимаемых действий в неослабном поле зрения. Надо иметь чем бить. Остальное зависит от искусства вождения войск и их обученности. Июльские бои позволили нам определить силу и мощь японской армии, обученность и стойкость японского солдата, способность командования и штабов управлять в самых критических ситуациях, уровень тактики и оперативного искусства. Все это практически было достигнуто к концу июля, что позволило нашему командованию без какой-либо оперативной паузы предпринимать соответствующие шаги по окончательному разгрому японский армии.

«Командование советско-монгольских войск тщательно готовилось к проведению не позже 20 августа генеральной наступательной операции с целью окончательного разгрома войск, вторгшихся в пределы Монгольской Народной Республики», — писал Г. К. Жуков в своих мемуарах{36}.

В проведенных боях, особенно сражении на Баян-Цагане, наши войска обрели боевой опыт, веру в силу своего оружия, всесторонне испытали свои возможности. Массовое применение подвижных родов войск — танковых и бронетанковых частей и соединений в тесном взаимодействии с пехотой, артиллерией и авиацией — позволяло реализовать расчеты на внезапность и размах удара, гибкий маневр силами и средствами в ходе наступления, на быстроту осуществления замысла командования в операции.

В каждом деле всегда имеются свои трудности и сложности. При подготовке операции без них также нельзя было, конечно, обойтись. Оставалось своевременно учесть и преодолеть с максимальными выгодами все препятствия.

Открытая степь, огромные расстояния и трудности снабжения требовали соответствующих решений. Разрабатываемый план предстоящей операции нуждался в особом варианте. Им и явился «план оперативно-тактического обмана противника»{37}, мероприятия которого изложены Г. К. Жуковым в его мемуарах. Мне хочется подробнее раскрыть лишь некоторые детали деятельности командующего и войск в период подготовки и в ходе генерального наступления.

По его замыслу, требовалось поставить японцев в такое положение, чтобы они не смогли противостоять нашему уничтожающему удару. Маскировкой реальной жизни войск и тщательно разработанной системой дезинформации надо было убедить противника в том, что советско-монгольские войска готовятся к обороне и будут зимовать на занимаемых позициях. Задача облегчалась тем, что, как мы знали, японцы подслушивают наши телефонные разговоры и перехватывают радиограммы. Решено было этим воспользоваться.

И вот мы принялись запускать в эфир ложные распоряжения об организации оборонительных работ и подготовке войск к зиме. Так, в одной из радиограмм сообщалось: «Десять тысяч палаток получены. Почти хорошие. С 22 августа приступаем к оборудованию землянок». В другой, адресованной в Тамцак-Булак на имя начальника инженерного отдела, приказывалось: «Под личную ответственность не позднее 18 августа доставить в район центральной халхингольской переправы 120 тонн проволоки, 25 тонн кольев и до 90 тысяч скоб»{38}.

Для имитации оборонительных работ прибыл звуковещательный отряд Политического управления РККА. 18 августа на закате солнца Г. К. Жуков поручил мне организовать первый сеанс. Два большегрузных автомобиля с аппаратурой были размещены у обрывистого склона юго-восточной части горы Хамар-Даба, вблизи реки Халхин-Гол. С наступлением вечерних сумерек мы включили аппаратуру: по правому флангу фронта закипели «инженерные работы». Японцы немедленно откликнулись беспорядочной стрельбой. Из наших частей, не посвященных в общий замысел, посыпались донесения о необычной активности японцев на правом фланге.

Через какое-то время «оборонительные работы» стихли. Прекратилась и стрельба. Звуковещательный отряд был перебазирован в центр позиций. Повторилось то же самое, что было на правом фланге. Такие сеансы проводились на разных участках фронта в течение трех дней и ночей, предшествующих наступлению.

Ложное передвижение бронетанковой техники имитировалось только ночами несколькими танками со снятыми глушителями. Они передвигались к переправам и обратно, вдоль фронта и в тыл. Временами водители включали фары. Это продолжалось две недели, вплоть до начала наступления. Японцы привыкли к шумам танков и перестали обращать на них внимание. И мы успешно вывели мощную технику в исходные районы.

О соблюдении режима ложных передвижений войск я докладывал командующему ежедневно. Однако за несколько дней до начала наступательной операции из других источников Г. К. Жукову стало известно, что на полковой пункт боепитания 82-й стрелковой дивизии, на восточной стороне Халхин-Гола, днем на двух автомобилях были доставлены боеприпасы. Командующий приказал М. А. Богданову немедленно расследовать происшедшее и строжайше наказать виновных. Он повторил, что подвоз всяких грузов возможен только в ночное время.

Наряду с созданием группировки сил и средств для окончательного разгрома войск противника надлежало организовать соответствующее тыловое обеспечение войск. Этот вопрос очень беспокоил Военный Совет. Современный бой очень прожорлив. Виды снабжения разнообразны. Требовалось запасти такое количество материальных средств, которых хватило бы не только на успешное проведение наступательной операции, но и на резерв для решения новых задач.

Было над чем призадуматься. Недоставало боеприпасов, горючего, требовались питьевая вода и дрова, надлежало эвакуировать раненых. Ресурсов из местных средств для жизнедеятельности, кроме мясных продуктов, не было. При обеспечении высокой боевой готовности войск надо было предусмотреть неожиданные и возможные осложнения, а тут ни запасов продовольствия, ни складов с оружием, боеприпасами и горючим, ни надежных линий связи, ни оборудованных дорог. Ближайшая железнодорожная станция Борзя от реки Халхин-Гол находилась за 750 километров.

С японской стороны к району боев подходили две железные дороги. Одна — в 125, вторая, идущая из Солуни в Ганьчжур (конечная железнодорожная станция Хандогай) — в 50–60 километрах от района боев. Кроме того, от Хайлара к Халхин-Голу подходили две грунтовые дороги, по которым подвозились войска и тыловые запасы.

Противник имел преимущество и в характере местности. На нашей стороне простиралась безводная открытая степь. К востоку от реки, где находились японские войска, местность была закрытая, пересеченная, с большим количеством песчаных барханов, глубоких котлованов, где на небольшой глубине находилась питьевая вода. Очаговые заросли кустарника и высокой травы скрывали действия войск. Кое-где, в том числе вблизи железнодорожных станций, были разбросаны лесные колки и целые массивы.

— Не зря японское командование избрало для вторжения район Халхин-Гола. Оно рассчитывало обратить наши трудности в один из факторов своей победы, — говорил Г. К. Жуков.

Основным и единственным средством доставки материальных запасов у нас являлся автомобиль. Расчеты показали, что для подвоза грузов, необходимых для обеспечения наступательной операции, требовалось 3500 бортовых и 1400 наливных машин, в то время как в распоряжении армейской группы было только, соответственно, 1724 и 912 транспортных единиц.

Прежде чем принять решение по их использованию, Г. К. Жуков заслушал в отдельности каждого командующего родами войск, руководителей отделов штаба и М. А. Богданова. Лично выяснил возможности транспортного обеспечения частей и соединений, определил меры, которые бы не ослабили возможности ведения оборонительных боев при недостатке или отсутствии автомобильного транспорта. Наметившиеся предложения обсудил с М. С. Никишевым и М. А. Богдановым.

После тщательного анализа обстановки Военный Совет принял решение: недостающее количество войскового транспорта восполнить за счет строевых машин, включая артиллерийские тягачи. Конечно, здесь Г. К. Жуков пошел на риск, оставив временно без колесной тяги все части, соединения и артиллерию.

Трассу от пограничного населенного пункта Соловьевск до города Баян-Тумэн обслуживало дорожное управление, грунтовой участок литер «Б». Аналогичное подразделение обеспечивало дорогу от города Баян-Тумэн до фронтового населенного пункта Тамцак-Булак. А с первых чисел августа вступило в действие 22-е управление военной дороги.

Маршрут протяженностью около 700 километров стал как бы родным, обитаемым. На отдельных отрезках через каждые 30–50 километров были построены землянки и организованы такие пункты, на которых шоферы, находясь в рейсе двое-трое суток, могли сделать небольшой привал, попить горячего чаю или просто воды, передохнуть, позвонить по трассе и попросить технической помощи.

«Высокая организация работы автотранспорта, баз снабжения, твердая воинская дисциплина, стремление шоферов выполнить поставленную задачу обеспечили успех. Люди делали практически невозможное. В условиях изнуряющей жары, иссушающих ветров кругооборот транспорта в 1200–1300 километров длился пять дней!» — вспоминал Г. К. Жуков. Скромно и незаметно фронтовые водители делали свое дело без сна и отдыха, подвозили к фронту различные грузы с железнодорожных станций Борзя, Соловьевск, даже из Даурии, а также из Ульдзи, Улан-Батора, Ундур-Хана, Баян-Тумэна и других городов. Подвоз материальных запасов в непосредственной фронтовой полосе производился только в ночное время с выключенными фарами. В этот период шоферам здорово помогла товарищеская взаимовыручка. Никто не боялся отстать в степи, потому что любой проезжий останавливался, помогал устранить неисправность, делился горючим, продуктами питания, питьевой водой. Нередко попавшие в беду груженые машины брали на буксир.

Машины шли непрерывной цепочкой — поодиночке, мелкими группами, подразделениями. Шоферы звались тогда ночниками, ибо только ночь укрывала их от глаз, снарядов и пуль и давала возможность разгружаться и сразу же уйти на западный берег Халхин-Гола. Наиболее опасное место — переправа через реку. Противник методически, не зная, есть кто там или нет, ночью обстреливал ее, вел наблюдение с воздуха, периодически используя осветительные ракеты, спускаемые на парашютах.

Переправа — участок ответственный. Если на ней нет порядка, сражу же сосредоточиваются десятки, сотни машин и начинается такое!..

Бывший шофер 75-го отдельного автомобильного батальона, рядовой, омич Иван Андреевич Гусев, позднее мне рассказывал:

— В Красную Армию я был призван из запаса, примерно в апреле 1939 года, прямо с бортовой машиной ГАЗ-АА, на которой я ездил «на гражданке». Провоевал на Халхин-Голе и вернулся обратно, в ноябре, в свой родной Омск. Я тогда работал шофером в областном аптекоуправлении. Помню, как сейчас, находясь на формировании в городе Калачинске, мы ничего не знали, что нас отправят в Монголию. Шла обычная жизнь воинского подразделения. Мы учились, готовили технику и были всегда в бодром боевом настроении. Привыкли подчиняться командиру, понимать, что он хочет, знать свое место в строю, распознавать задачу, которая может быть подана условным сигналом. Больше учились действовать в составе подразделений на марше и водить машины в ночных условиях, без света.

В один из дней погрузились в железнодорожный эшелон и вскоре оказались на территории дружественной нам страны. Помню первую ночь движения к Халхин-Голу. Темень страшная, фары включать нельзя, боишься отстать от впереди идущей машины или наехать на нее.

А везли мы боеприпасы танкистам бригады Яковлева. Иное столкновение может привести к пожару, а стало быть, и к взрыву. Напряжение очень большое — и нервов, и зрения. Клонило ко сну. Двое суток не пришлось вздремнуть ни минутки. За одну ночь по свечению заднего фонаря и стоп-сигнала пришлось научиться на глаз определять, на каком расстоянии веду машину вслед за товарищем.

Где-то в районе горы Баян-Цаган нас встретили. «Как хорошо, что ко времени приехали, — произнес с какой-то, как мне показалось, особой радостью техник-лейтенант — вооруженец Н. Комкин. — Мы давно ждем вас. Наши запасы на исходе. Днем воевать придется, а с чем? Теперь наши танкисты поддадут япошкам жару». «Товарищ лейтенант, — спросил я, — а как они воюют? Говорят, наглые». «Конечно, наглые, честные не полезли бы на чужую землю, чтобы ее захватить, объявить своей, законной». После того, как на Баян-Цагане им был учинен полный разгром, они осторожнее стали, поумерили самурайский дух. Боятся наших танков, артиллерии и, особенно, штыкового боя. Убегают сразу, как только увидят нашего бойца с винтовкой наперевес. «Бить их надо, гадов». — «Так мы и делаем с вашей помощью».

— Мне как-то легче и теплее стало, — продолжал рассказ водитель. — Что-то связало меня невидимыми кровными нитями с танкистами, и я осознал, что мы, шоферы, очень необходимы для боя, и что можем и должны внести свой вклад в разгром японских захватчиков.

Только вот однажды чуть не случилась беда. Ночью доставили мы боеприпасы, как нам говорили, 36-й мотострелковой дивизии на восточный берег Халхин-Гола. Было очень темно. Накрапывал дождик. Это было в августе, перед наступлением. Нам было приказано — не задерживаясь, вернуться, загрузиться разным имуществом где-то в тылах и снова отправляться в путь на Борзю.

Я развернул машину и по памяти направился к переправе. Ночной мрак то и дело нарушался вспышками огня трассирующих пуль, ракет, осветительных авиационных бомб. Сколько проехали — не помню, но мой политрук товарищ Калинин вдруг говорит: «Стой». Я остановился. «Мотор не глуши, но убавь газ, прислушайся», — сказал политрук. И мы услышали шум паровоза. Как выяснилось потом, мы подошли вплотную к японской железной дороге. Неподалеку, на станции, видимо, маневрировал паровоз, подавая то короткие, то длинные, пронизывающие мертвую тишину сигналы.

«Развертывайся влево», — скомандовал он. Мне как-то стало не по себе, но я сделал так, как сказал товарищ Калинин. Через некоторое время, а оно оказалось очень долгим, мы достигли реки. «Вот теперь мы в безопасности. А ты, товарищ Гусев, не растерялся, молодец». Вот тут-то я и расслабился. Побежал по мне пот. Чуть не попал в руки противника. Какой был бы позор!

Провоевал всю Отечественную войну. Был разведчиком. Принимал участие в овладении Берлином. После войны, вот по сей день, работаю шофером в 29-м автотранспортном предприятии. А про тот случай не забываю. Так вот он врезался в мою память, — закончил шофер.

Возвращаясь как-то из одной резервной войсковой части, командующий остановил машину около одной землянки на обочине дороги. Она была хорошо замаскирована и с дальнего расстояния не просматривалась вообще. Никогда бы не подумал, что там живут люди, если бы только не железная труба, из которой лениво сочился синеватый дымок. «Посмотри, что здесь делается», — произнес Георгий Константинович.

Открыв дверь, мы увидели троих солдат во главе с младшим командиром. Жаль, что не записал их фамилии. Последний спросил, кто мы такие и бойко отрапортовал свою задачу. Один из его подчиненных сидел у телефонного аппарата и по линии передавал какие-то условные позывные, второй готовил обед. Командующий тепло поздоровался с ними, поинтересовался, с кем поддерживается связь, соблюдаются ли меры маскировки и режим ведения переговоров по телефону. Приказал связаться с дорожным управлением и обратил внимание на организацию самоохраны от возможных диверсантов.

— Что же вас так мало? — спросил он.

— Да не так уж и мало, — ответил старший. — Троих отправили с попутной машиной за продуктами и водой. Здесь часто останавливаются машины, шоферов попоить надо, кое-кто из них дозаправляет радиаторы. Поэтому запас нам необходим.

На сколоченном из обрезков досок столе мы увидели свежие газеты и домино. Воины в здоровом настроении. Чувствовалось, что политический отдел, партийные организации неплохо работали и в тыловых подразделениях.

Георгий Константинович остался очень доволен, объявил личному составу благодарность и приказал мне передать это начальнику Дорожного управления. Бойцы напоили нас чаем, и мы уехали удовлетворенные.

— Молодцы! Земляночку на всякий случай придерживают. Это правильно. Уже август. Летом защита от жары и гнуса всякого, а зимой у них будет свое тепло, — заметил Жуков.

— Товарищ командующий, а вы не обратили внимание, чем они топят? — спросил я.

— Аргалом. Раньше все бедные крестьяне полуголодной России из навоза и коровьего помета приготавливали себе топливо заранее, тем и жили. Наш боец практичен и умен. Он находчив и стоек в борьбе с трудностями.

А я видел сам, как два шофера дальнего рейса готовили себе пищу на кирпиче. Это из 75-го отдельного автомобильного батальона. Вон там за горизонтом, на полпути к Тамцак-Булаку, вблизи дороги, стояли две машины, груженные дровами. Рядом на двух костылях из проволоки была положена шоферская монтировка, а на ней висел солдатский котелок. Варилась каша, а потом кипятился чай. Под котелком отрыта небольшая ямка, в ней лежал обыкновенный жженый кирпич, и он горел самым обыкновенным образом.

Можно сказать — жарче дров. Спрашиваю: «Почему горит кирпич?» «Товарищ лейтенант, а куда же ему деваться, если мы его пропитали бензином, — ответил один из них. — И чем больше этот кирпич лежит в бензине, тем дольше он горит, что нам и надо. Кирпич возим, горючее свое — вот и печка, хоть быка жарь». «Керосинчика бы, — заметил пожилой воин, — больше времени гореть будет. Бензин как-никак испарение имеет большое. Где нашему брату дров-то наготовиться. Возим-то откуда. А на передовой — как без дров? Для кухни надо, иной окопчик, блиндаж укрепить полагается — всюду дрова. Вот и бережем каждое полено. Ведь это не всякий понимает. Иной пехотинец через бревно шагает, думается, без всякого уважения, рубит без расчета и оставляет в песках изуродованные концы. Жалко мне этот лес, потому что он тяжело нам достается».

Он был в известной мере прав. Дрова, строительные материалы подвозились почти наравне с боеприпасами и горючим. И далеко, и помалу. А фронт все требовал — давай, давай, и как можно больше. Вот почему на первом плане — экономия. Все надо беречь: оружие, боеприпасы, дрова, воду — без чего воин — не воин. Бойцы и командиры хорошо это понимали и делали, казалось, невозможное, чтобы сберечь и доставить фронту все, что требовалось в первую очередь.

«А почему вы здесь остановились? Вас же ждут, как вы говорили, на передовой», — заметил тогда я. «Да нет. Куда днем-то ехать, сразу заметят. Вы же, товарищ лейтенант, знаете не хуже нас. Мы просто поторопились, прибыли несколько раньше. Да и утерпеть-то как? Товарищи воюют, жизни своей не жалея, а мы... А подъехали поближе, где идет бой, сразу легче стало. Кажется, что теперь и мы воюем».

...Следуя в направлении командного пункта к горе Хамар-Даба, мы остановились у одного склада с горючим, размещенным на открытом грунте. Бочки небольшими партиями были спущены в неглубокие капониры, рассредоточенно. Территория обнесена колючей проволокой, и по периметру ходил часовой.

Перед примитивным шлагбаумом часовой остановил нас. Я попытался объяснить, что рядом с водителем сидит сам командующий, просил его пропустить машину на заправку, но он был неумолим.

— Никакого командующего не знаю, — произнес красноармеец, — сейчас вызову начальника караула.

— Не следует сбивать с толку часового. Он настоящий воин и службу несет как полагается, — сказал Георгий Константинович.

Так всюду, объезжая тылы наших войск, мы видели высокую организованность и дисциплину. Вспоминая о той огромной работе, которая была проделана войсками, чтобы обеспечить фронт всем необходимым для боя и жизни, Г. К. Жуков написал после: «В устройстве тыла, в организации подвоза нам очень помог Забайкальский военный округ. Без него мы, наверное, не справились бы с созданием в кратчайший срок материально-технических запасов, необходимых для операции»{39}.

После чтения моей рукописи Г. К. Жуков пояснил, что советское правительство, опасаясь расширения конфликта до крупных военных операций, в том числе и в направлении Забайкальского военного округа, создало группу фронтового командования во главе с командармом 2 ранга Г. М. Штерном.

Об этом свидетельствует выписка из приказа Народного комиссара обороны СССР от 5 июля 1939 года: «Во исполнение решения Главного Военного Совета РККА от 5 июля 1939 года для объединения и направления действий 1-й и 2-й Краснознаменных армий, Забайкальского военного округа и 57 особого корпуса образовать фронтовую группу с расквартированием в г. Чите... Командующим фронтовой группой назначаю командующего 1 ОКА командарма 2-го ранга тов. Штерна Г. М., освободив его от занимаемой должности...»{40}.

«Но поскольку после Баян-Цаганского побоища конфликт пошел на убыль, и японцы, получив хороший ответный удар, образумились и попятились, стало ясно, что развертывать штаб фронта явно нецелесообразно. 1-я армейская группа формально значилась в составе фронтовой группы, но фактически подчинялась непосредственно Москве. По приказанию Наркома обороны К. Е. Ворошилова, группа в составе 6–7 человек, во главе с Г. М. Штерном, в августе прибыла на командный пункт командующего Первой армейской группой на гору Хамар-Даба. По словам Г. М. Штерна, он прибыл с целью оказания помощи в материально-техническом обеспечении предстоящей наступательной операции за счет средств Забайкальского военного округа», — рассказал мне Г. К. Жуков.

Обстановка на командном пункте стабилизировалась. Меньше стало появляться людей из войск. Там, в основном, занимался штаб. Мне было приказано, когда работал командующий, к нему никого не пропускать. Периодически начальник оперативного отдела приводил в блиндаж командующего машинистку. Когда надо было дать мне очередное поручение, начальник штаба приходил сам и говорил, что надо выполнить. Вскоре мне стало известно, что в это время разрабатывался план генерального наступления.

В свое время я прочитал книгу главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова «На службе военной», в которой он, рассказывая о Халхин-Голе, упомянул, что является автором разработки плана наступательной операции по разгрому 6-й японской армии вместе с некоторыми командирами, которых в книге указал поименно. Я сразу же написал Георгию Константиновичу письмо, назвав прочитанное каким-то недоразумением. Г. К. Жуков в резком тоне, с нескрываемой обидой выразил свое недовольство точкой зрения автора. Об этом написал мне письмо, которое я храню по сей день, как исторический документ. Одновременно Георгий Константинович послал мне и план наступления. Для полной ясности позволю себе изложить план так, как он составлен Георгием Константиновичем. (В подобном объеме он публикуется впервые).

Основная цель операции — окружить и уничтожить всю японскую группировку, вторгшуюся в пределы дружественной нам МНР. Для этого стремительным ударом ударных группировок разгромить фланговые части обороны противника и выйти в тыл ему с задачей окружения и уничтожения всей группировки, не допустив ее отхода за государственную границу МНР.

По замыслу, создавались три группировки наших войск. Южная — под командованием заместителя командующего войсками полковника М. И. Потапова в составе 57-й стрелковой дивизии, 8-й мотоброневой бригады, 6-й танковой бригады, танкового батальона 11-й танковой бригады, дивизиона самоходных установок, дивизиона 185-го артполка, дивизиона противотанковых орудий, роты огнеметных танков и 8-й монгольской кавалерийской дивизии. Ей предстояло, взаимодействуя с центральной группой, стремительными действиями разбить фланговые части обороны врага и быстро овладеть рубежом: Бол. Пески, высота Зеленая.

В дальнейшем, обходя основные очаги сопротивления, наступать главными силами в направлении Номон-Хан-Бурд-Обо, с целью выхода в тыл противника, где войти в тактическое взаимодействие с наступающей северной группой войск и прочно закрыть пути отхода японцев. После завершения окружения наступать на восток по обоим берегам реки Хайластын-Гол, с целью рассечения обороны противника и уничтожения его по частям. Свой внешний фронт прикрыть 8-й кавалерийской дивизией, усиленной стрелковым полком, с танковым батальоном и артиллерией. Дивизион противотанковых орудий держать за правым флангом боевого порядка группы.

Северная группа — под командованием командира 11-й танковой бригады полковника И. П. Алексеенко — в составе 11-й танковой бригады, 601-го стрелкового полка 82-й стрелковой дивизии, 7-й мотоброневой бригады, 82-го гаубичного артиллерийского полка, 87-го артиллерийского противотанкового дивизиона, 6-й монгольской кавалерийской дивизии. Ее ближайшая задача — разгромить правый фланг обороны японцев на высоте фуи (палец) и, овладев ею, стремительно наступать своими главными силами в общем направлении Номон-Хан-Бурд-Обо.

В дальнейшем, после выхода в район Номон-Хан-Бурд-Обо и установления взаимодействия с Южной группой, повернуть наступление на высоту Ремизова с севера и северо-востока, с целью разгрома противника по частям.

Центральная, сковывающая, группа — в составе 82-й стрелковой дивизии (без одного стрелкового полка), 36-й мотострелковой дивизии (без одного полка), 5-я стрелковая бригада находилась в непосредственном подчинении Г. К. Жукова и управлялась с командного пункта на горе Хамар-Даба.

Она должна была нанести удар по обороне врага с фронта с тем, чтобы создать благоприятные условия для «соседей» с целью быстрейшего выхода их на фланги и тыл всей группировки японцев. В последующем, после их окружения, взаимодействуя с южной и северной группами, серией дробящих тактических ударов уничтожить противника по частям.

Военно-воздушным силам предписывалось: 150 бомбардировщиками перед артиллерийской подготовкой нанести бомбовый удар по артиллерии, по ближайшим резервам и по важнейшим опорным узлам главной полосы обороны противника. Повторный удар — теми же силами в конце артиллерийской подготовки. В дальнейшем действовать по вызову командарма.

Истребительные полки, в количестве до 200 самолетов, получили задачу прикрыть действия бомбардировочной авиации и, кроме того, штурмовыми действиями ударить по авиации японцев, расположенной на аэродромах. В случае подхода новых крупных резервов врага удар по ним намечался всеми силами ВВС.

Армейский резерв: 9-я мотобронебригада, 212-я авиадесантная бригада (без авиамоточасти), батальон танков (6-й танковой бригады. — М. В.). Он сосредоточивался в процессе артиллерийской и авиационной подготовки в 6 км западнее горы Хамар-Даба, в готовности действовать в зависимости от обстановки, в северном или южном направлениях.

Что требовалось от артиллерии? В связи с тем, что противник глубоко зарылся в песчаные барханы и котлованы и имел хорошие инженерные укрепления, предусматривалась артиллерийская подготовка продолжительностью 2 часа 45 минут. Она по плану заканчивалась 15-минутным мощным обстрелом переднего края, под прикрытием которого наступающие войска должны были ринуться вперед.

Для подавления орудий противника и его резервов были созданы артиллерийская группа дальнего действия и ударный кулак центральной группы в составе 175-го и 185-го артполков и 122-й отдельной пушечной батареи. Каждая стрелковая дивизия имела свою группу поддержки пехоты: 57-я стрелковая дивизия — в составе одного артполка, 82 стрелковая дивизия — в составе одного артполка и одного артдивизиона, 36-я мотострелковая дивизия — в составе одного артполка. Северная группа артиллерии дальнего действия не имела и поэтому полностью обеспечивалась действиями АДД Центральной группы войск.

Остановлюсь лишь на отдельных моментах работы командующего в этот период.

— Через час выезжаем на левый фланг. Подготовьте красноармейскую форму, — распорядился как-то Г. К. Жуков.

Он надел гимнастерку без петлиц и знаков различия, панаму, легкий брезентовый плащ. Сапоги со шпорами и пистолет носил постоянно. В машине всегда имелись два карабина и две коробки патронов. Шофер, конечно, как и положено, был вооружен. Панаму и плащ Г. К. Жуков надевал с прибытием на местность, где предстояло работать. В этом случае легковой автомобиль отправлялся в укрытие, а сам комкор следовал или на лошадях, или пешим порядком.

На этот раз командующий прибыл в район Центральной переправы. Это было на второй день после того, как он объявил план наступательной операции, 18 августа. Здесь были собраны командиры соединений и отдельных частей, входящих в состав Северной группы, среди них знакомые мне заместитель командира 11-й танковой бригады майор Б. М. Скворцов, полковники И. В. Шевников и А. Л. Лесовой. Тут же и некоторые командиры отдельных танковых батальонов. Все они были одеты в красноармейскую форму без каких-либо знаков различия.

Я уяснил, что после оглашения плана наступательной операции и проигрыша его на картах командующий дал указание, в частности, полковнику И. В. Шевникову — командующему Северной группой — организовать взаимодействие между соединениями и родами войск. Георгий Константинович определил время и место сбора, куда приедет и он сам.

К сожалению, И. В. Шевников проявил неорганизованность, поставленные задачи решить не сумел, а, между тем, светлого времени оставалось совсем мало. Это сильно взволновало командующего. Я впервые увидел комкора таким суровым и разгневанным. Каждый из присутствовавших понял, к каким губительным последствиям могла привести допущенная оплошность. Характерным в стиле работы Г. К. Жукова было — любые недостатки, ошибки в действиях подчиненных или промахи выправлять незамедлительно, аргументированно, бесповоротно.

Провинившийся И. В. Шевников тут же был отстранен от командования Северной группой войск. Жуков лично отработал все вопросы, касающиеся организации наступления Северной группы.

Забегая вперед, хочу подчеркнуть: 20 августа командующему доложили, что И. В. Шевников ходил в атаку на бронемашине как рядовой. С 21 августа командующим Северной группой войск был назначен командир 11-й танковой бригады полковник И. П. Алексеенко{41}.

Вернемся к действиям командующего.

Стало совсем темно, тихо, прохладно. Г. К. Жуков по-товарищески тепло со всеми распрощался и пожелал боевых успехов. Потом сел на заднее сиденье машины и дал команду ехать на Хамар-Дабу. Он был уверен, что не заблудимся, и прилег отдохнуть. Мы с шофером были до предела напряжены. Двигались без света. (Включение фар строго запрещалось). По густоте темени мы определяли неровности, опасные места и другие препятствия. Вскоре прибыли на командный пункт — гору Хамар-Даба, знакомую нам по крутым спускам, глубокой лощине с ответвлениями.

В походной кухне готовилась пища. Языки яркого пламени временами вырывались из топки и тут же гасли. По пути к блиндажу командующего, кроме охраны, мы никого не встретили. Но работа штаба не прекращалась и глубокой ночью: М. А. Богданов доложил Жукову обстановку на фронте и о работе по подготовке к наступлению. Они обменялись информацией. Начальник штаба был извещен о положении дел на Северной группе и получил задачу направлять туда одного из подготовленных оперативных работников для оказания помощи.

С прибытием командующего на КП был доставлен ужин. Все мы понимали, что когда Г. К. Жуков занят, его нельзя отвлекать. Однако попросили М. А. Богданова, чтобы он пригласил Георгия Константиновича к столу, ведь командующий с самого обеда ничего не ел. Через некоторое время мне самому пришлось напомнить, что ужин готов.

Готовя решительное сражение, Военный Совет и лично командующий, а также командиры соединений и частей большое внимание уделяли разведке. Тщательно изучался опыт предшествующих боев. Командующий настойчиво добивался, чтобы разведчики учились не только на удачных примерах ведения боя, но и на ошибках.

Были моменты, когда 601-й стрелковый полк вел очень тяжелые оборонительные бои. Отдельные контратаки его не приводили к успеху. Наши подразделения неожиданно попадали под сильный огонь всех видов японского оружия. Перед полком возникали ранее не известные сильные узлы сопротивления противника. Командующий лично следил за действиями не только этого полка, а и за 82-й стрелковой дивизией в целом. Неудачи в бою прежде всего объяснялись отсутствием должной разведки.

Формальный сбор данных о противнике не удовлетворял Г. К. Жукова. Он требовал анализа, выводов, предложений о характере действий врага. Ему не составляло особого труда отличать ложное от настоящего.

Однажды начальник разведки армейской группы И. Конев доложил командующему о том, что противник снял с центрального участка до двух полков пехоты и перебросил на свой левый фланг против 8-й кавалерийской дивизии монгольской армии. «Что об этом говорят в штабе 82-й дивизии?» — спросил Жуков. — «Донесений таких не поступало». — «Так вы что, начальник разведки или посыльный? Видно, что общей оценкой обстановки вы не владеете. Ваши данные весьма сомнительны. Перепроверьте!»

Как потом выяснилось, командующий был прав. Ложные передвижения японцев были приняты за действительные.

В предстоящей операции командование интересовали главным образом точное расположение и численность войск противника, возможность подхода свежих сил из глубины. Сведения обеспечивались только хорошо организованной разведкой всех видов, ее активностью и непрерывностью. Поступающие данные часто были противоречивыми. Они перепроверялись, анализировались, изучались. По данным вышестоящих штабов, командованию стало известно, что в тылу противника началась переброска резервных частей. Оживилась деятельность железнодорожных станций Солунь, Халун-Аршац. На станцию Хайлар прибыли два эшелона с зимним обмундированием. Выводы об истинных намерениях могли быть разные. Легко было просчитаться, так как наши войска имели дело с хитрым и коварным врагом.

В 1940 году на разборе проведенного командно-штабного учения с войсками Ундурханского гарнизона Георгий Константинович, ссылаясь на опыт халхингольских боев, высказал такие мысли о разведке: для того, чтобы накрыть цель противника тем или иным средством, нужно знать, где что расположено в его обороне или боевых порядках, что и куда перегруппировано, что настоящее, а что ложное. Не зная этого, войска будут действовать вслепую, израсходуют много средств без всякого эффекта, понесут при этом многие лишние жертвы. Все знать о противнике нельзя. Но главное надо знать: где его огневые средства, какие из них являются наиболее опасными и которые нужно обязательно уничтожить перед атакой, каким нанести то или иное поражение, какие можно подвергнуть поражению в процессе наступления, где расположены танковые группировки, где и какие воздушно-десантные силы имеет противник и сколько потребуется времени, чтобы он мог ввести их в дело. Проводить разведку нужно с умом, чтобы не раскрыть противнику свои намерения. Организуя разведку в интересах предстоящего наступления, нужно учесть, что уже известно, что устарело и требует перепроверки, что неизвестно. Важно, кому поручить разведку того или иного объекта: авиации, артиллерийской разведке, общевойсковой или специальной технической, когда ее провести и как наблюдать за невыявленными целями до их поражения включительно, надо знать, где и когда вести разведку с целью введения противника в заблуждение.

И вот что мне запомнилось дословно: «Всем этим заниматься должен лично каждый командир, организующий наступление».

Разведке боем уделялось особое внимание. Она проводилась всегда, когда требовалось получить наиболее достоверные данные. К началу наступления готовилась разветвленная сеть наблюдательных пунктов подразделений, частей, соединений, особенно наблюдательных пунктов артиллерии. По приказу командующего, артиллерийской разведкой занимался командующий артиллерией армейской группы войск комбриг Ф. Г. Корзин. Он сам прикладывался к стереотрубе, оценивал систему артогня противника, руководил наблюдательными пунктами, особенно теми, что непосредственно входили в его подчинение.

Результаты прощупывания противника анализировались командирами, ведущими разведывательный бой, штабами, начальниками родов войск, обобщались разведотделом, наносились на карты, схемы и докладывались командующему с соответствующими выводами. Нередко Г. К. Жуков заслушивал начальников родов войск персонально. Он добивался максимума точности и достоверности, с неослабевающим напряжением изо дня в день анализировал данные о противнике, ставил перед разведорганами дополнительные задачи. Ни одна деталь в изменении разведывательных данных от него не ускользала, и какая-нибудь нередко служила добрую службу в раскрытии планов и замыслов японского командования.

Но группировка, силы и средства, состав войск противника в целом только разведкой боем не могли быть вскрыты. Поэтому разведывательная авиация также принимала активное участие в решении этой задачи. Небольшие группы засылались в глубину обороны противника. Но, к сожалению, толку от них было немного, так как японцы были весьма бдительны и хорошо маскировались.

В то время, как в штабе группы разрабатывался план наступательной операции, войска, наряду с проведением боев местного значения, упорно, изо дня в день совершенствовали свое боевое мастерство. В тылу шла учеба во всех звеньях войскового организма. Все учились воевать. Главный упор был сделан на подготовку мелких подразделений и освоение опыта проведенных боев. В штабах отдельных частей и выше Г. К. Жуков приказал иметь макеты местности, расположенной перед фронтом части или соединения, с реальным рельефом и предметами в уменьшенном масштабе. Задача была не из легких. Наши топографические карты составлялись давно. Появилось много неучтенных изменений: леса, дороги, колодцы, новые формы подвижных песчаных барханов. Японские же карты уточнены незадолго до вторжения на территорию МНР. Они были точны. Многие наши командиры охотно пользовались картами противника. Такую карту имел и Г. К. Жуков. По ней он «строил» вражескую оборону и определял возможную тактику ее преодоления. Командиры всех степеней оценивали возможные варианты обороны противника и проигрывали свои действия. Мне самому приходилось бывать на занятиях с командирами танковых батальонов и бригад, которые проводили известные в то время танкисты: командарм Д. Г. Павлов, полковник А. М. Панфилов, командовавший 2-й механизированной бригадой в районе озера Хасан в 1938 году.

Комкор Н. Н. Воронов учил свой штаб и командующего артиллерией армейской группы, как наиболее целесообразно планировать артиллерийское обеспечение войск и управлять огнем в частях и подразделениях, вплоть до батарей. Он требовал шире и смелее использовать приданную пехоте артиллерию для стрельбы прямой наводкой, экономить боеприпасы в обороне в первую очередь повышением меткости огня.

Командующий выезжал в войска, чтобы посмотреть, как идут занятия. С такой же задачей направлялись в части и работники штаба. От них требовалось, кроме контроля, уметь лично выправить на месте обнаруженные недочеты в обучении и внедрить в сознание каждого, что армия должна быть главным образом подготовлена тактически. «Всякое упрощение в обучении в данной обстановке — преступно», — категорически высказывался Г. К. Жуков. В одном из батальонов 149-го мотострелкового полка он лично присутствовал при одиночной подготовке солдата к бою. У окопа — рядовой Пилипец.

— Доложите, как вы понимаете поведение воина на позиции, — проверяет его знания командир взвода.

— В обороне стрелок занимает основную позицию и готовит одну-две запасных, соединенных между собой ходом сообщения, — отвечает солдат. — Перед позицией должен быть отличный обзор, обеспечивающий прострел местности не менее, чем на 100 метров. Маскировка производится под фон окружающей местности так, чтобы противник, особенно снайперы, его не заметили, а стрелок все бы видел. Рядом укладываются гранаты. А для того, чтобы больше уничтожить самураев, а самому остаться невредимым, надо показать, что ты не один. Для этого меняю огневую позицию и перехожу с одной на другую сторону, смотря по обстановке. Пусть противнику будет известно, что здесь обороняется, скажем, не один, а два-три воина. Маскировка, обман, меткий выстрел — все это приводит к успеху.

При посещении подразделений и частей бросалось в глаза то, что больше всего они учились наступать: на открытой местности и песчаных барханах отрабатывались приемы подъема в атаку и техника движения бойца, атака вслед за разрывами артиллерийских снарядов, не отрываясь от них, охват песчаного бархана и его преодоление, очищение траншей от противника, техника рукопашного боя, взаимодействие между танками и пехотой, взаимное целеуказание, закрепление успеха, отражение контратак, атака опорного пункта, бой в окружении. Танкисты тренировались в преодолении песчаных барханов, в вождении боевых машин через отдельные заболоченные участки.

Перед принятием решения об операции и в ходе его выработки Военным Советом была проведена большая организаторская работа в войсках. Командующий провел рекогносцировку флангов, изучил маршруты вывода и районы сосредоточения ударных групп, исходные районы танковых частей и подразделений, ориентировочные районы расположения группировки артиллерии армейской группы, коммуникации, вопросы технического обеспечения, а также организацию медицинской службы.

Аналогичные вопросы решались и заместителем командующего М. И. Потаповым, начальником штаба комбригом М. А. Богдановым. Что касается члена Военного Совета М. С. Никишева, то его можно было встретить в любом районе действий войск.

Медицинскому обеспечению Г. К. Жуков придавал особое значение. В то же время оно меньше всего его волновало. С прибытием известного хирурга профессора М. А. Ахутина многое прояснилось. Он доложил командующему свою четко выраженную систему поэтапной эвакуации и лечения раненых. Командующий согласился и дал ему зеленую улицу, распорядился обеспечить развертывание лечебных учреждений на больших расстояниях друг от друга, по указанию товарища М. А. Ахутина. Полученный опыт лечения раненых в 1938 году, во время боев в районе озера Хасан, где он возглавлял полевую хирургию, был отправным в новых условиях. Однако Халхин-Гол требовал иного подхода. Поэтапные пункты лечения раненых находились на сотни километров друг от друга. Встал вопрос об облегчении страданий в пути людей с определенными видами ранений.

Смело, творчески работал в боевых условиях Халхин-Гола молодой хирург Н. С. Макоха. Он изобрел специальную шину для транспортировки людей с пораженными конечностями. Шина Макохи стала неотъемлемой принадлежностью всех полевых госпиталей.

...По окончании Ростовского медицинского института молодой врач становится слушателем Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова, но обстановка заставила прервать учебу — был направлен на Халхин-Гол. В качестве хирурга воевал и в годы Великой Отечественной войны. Позднее стал доктором медицинских наук, профессором. Много лет заведовал кафедрой хирургии Омского государственного медицинского института и являлся главным хирургом Омского горздравотдела.

Николай Сафронович рассказывал, что на Халхин-Голе он многому научился, и образ и дела М. А. Ахутина оставили в его памяти неизгладимое впечатление. — «Всем нам, хирургам, было у кого учиться», — вспоминал Н. С. Макоха.

Г. К. Жуков глубоко уважал М. А. Ахутина и очень тепло отозвался о нем в своих мемуарах. Командующий принимал его без промедлений. Сухощавый, подтянутый, в гимнастерке с орденом Красной Звезды за Хасан именитый доктор всегда был энергичен. Все вопросы решал только с Георгием Константиновичем напрямую. В разговоре с М. С. Никишевым профессор сказал, что раненые не могут ждать: жара, чрезмерная потребность питьевой воды, которой порой не хватало, создавали невыносимые условия для длительного пребывания больных в душных палатах. Любая задержка с транспортом недопустима. И он добивался своего.

На командном пункте мне часто приходилось разговаривать с полковником Михаилом Ивановичем Потаповым. Он умел расположить к себе молодых офицеров и найти подход к каждому. Несколько раз мы с ним вместе ночевали в блиндаже на одной земляной лавке, протянутой вдоль стены, говорили о войне, жизни, быте. Немногословный, но внимательный к собеседнику, он из всего умел выделить главное. Не любил писанины, всегда тосковал, когда долго находился в отрыве от войск. Любил шутку, умел рассказывать остроумные и поучительные истории, порою с нескрываемой грустью вспоминал о сыне, оставленном после смерти жены у родственников в Харькове. Твердый, уравновешенный, с отличной военной подготовкой, умевший глубоко и трезво оценивать обстановку, он обладал незаурядными организаторскими способностями и большим опытом практической работы. Все вопросы решал без суеты, твердо и уверенно. Разное бывало в бою. Но на его худощавом продолговатом лице трудно было уловить следы растерянности или волнений. Таким он остался в моей памяти.

10 августа, поздно вечером, М. И. Потапов вернулся с Южного участка фронта. Докладывая командующему обстановку, он особо беспокоился о подходах к реке Халхин-Гол.

— Не хватает леса. Это прибрежное болото, — говорил полковник, — видно, не насытишь. Кладем настил, а проехать невозможно: все вдавливается в трясину. Решили под бревна подстилать имеющийся под руками кустарник. Вроде лучше, надежнее получается, экономим лес, и не в ущерб делу. Но есть и другая опасность. Не оголить бы все вокруг. Тогда будет заметна дорога как с воздуха, так и с противоположного берега. Я приказал саперам обратить на это серьезное внимание — сохранить вид местности, особенно вдоль обочин дорог, очень важно: командирам частей приказано не допускать стихийной вырубки.

После его доклада мы вместе с ним пришли в свою землянку, поужинали и готовились отдыхать.

— Как вы думаете, когда мы окончательно разобьем японцев? Что для этого надо? — начал я разговор.

— Главное решается на передовой. Но там техники-то сколько стало, людей... Все это надо разумно направить к одной цели — победе. Много зависит от штаба, тыла. Воевать должны уметь все. Ты разве забыл июльские бои, когда на передовой войск не хватало? Многие из тыла были направлены непосредственно в бой, на усиление строевых подразделений. Теперь тыл сам по себе активен, это не обоз периода гражданской войны. Армейский тыл — это составная часть оперативно-тактического построения войск, один из его активных элементов.

До конца боев мне больше не пришлось так вот беседовать с Михаилом Ивановичем. Позднее, в ноябре 1939 года, будучи в Улан-Баторе, я слышал, как Потапов, анализируя проведенную операцию, говорил, что она займет достойное место в истории оперативного искусства. Сейчас я понимаю, насколько новы и смелы были его суждения, но в то время полностью оценить масштабы их мне было не под силу.

Как-то в первые дни августа командующий прибыл в распоряжение 6-й кавалерийской дивизии МНРА. В беседе с командованием он интересовался настроением и жизнью цириков и командиров, степенью укомплектованности подразделений и обеспеченностью их всем необходимым. Он захотел лично изучить левый фланг наших войск более полно. Нам подали лошадей, и небольшая группа всадников направилась к реке. Для маскировки Георгий Константинович надел брезентовый плащ с капюшоном. Как бывший кавалерист он мастерски сидел в седле, умело действовал шенкелями. Стоявшая рядом группа монгольских кавалеристов с нескрываемым восхищением следила за комкором.

И вот мы на северных подступах к высоте «Палец». Перед нами — разгромленные земляные укрытия японцев. В окопах трупы вражеских солдат и лошадей, вокруг разбросана изуродованная сбруя.

— Вы занимаете фланговое положение к противнику, — обратился командующий к командиру монгольской дивизии. Выиграть фланг — выиграть бой. Подставишь свой фланг — будешь разбит.

— Мы это понимаем, и дивизия готова выполнить приказ, — ответил командир дивизии Л. Дандар.

— Военный Совет в этом не сомневается. Но мне бы хотелось обратить ваше внимание на изучение опыта проведенных боев, тактики применения конницы, чтобы не попасть в беду. Полагаю, что вы не забыли горький урок июля. Из-за неумения быстро переходить от наступления к обороне и слабого огневого обеспечения мы несли неоправданные потери, отступали без достаточного огневого прикрытия, мало использовали маневренные возможности своих частей. Противник-то теперь не тот, что был раньше, скажем, в 1921 году, когда в Монголии свирепствовали банды барона Унгерна. Теперь чистой конницы не стало. На поле боя много танков, артиллерии, масса автоматического оружия, авиации, всюду увеличены дистанции прицельного огня. Конная атака без достаточной разведки, надежного подавления позиций противника огнем артиллерии и авиации вряд ли может принести успех. Однако положение ваше благоприятно. Есть все условия для маневра. Просторы. На случай обхода, подумайте, как бороться с танками противника. Конница должна уметь быстро спешиваться и организовывать противотанковую оборону, отражать атаки пехоты и танков и обращать в бегство всадников. Сила конницы — во взаимодействии со всеми родами войск. На отработку этих вопросов не жалейте ни сил, ни времени.

Потом командующий направился на правый фланг, в район северо-восточнее горы Дзун-Хан-Ула. Широкая болотистая пойма Халхин-Гола густо заросла кустарником. Здесь можно укрыться и незаметно переправиться на противоположный берег. Действующие здесь войска пробили несколько выходов к реке и сами их оборудовали. Но они носили временный характер. А ведь нужно было переправить значительное количество техники: танков, бронемашин, артиллерии. Кроме того, не все дороги отвечали требованиям плана оперативной маскировки. Поэтому через заболоченную местность было решено построить гать. Контроль за этим был возложен на М. И. Потапова.

Командующий побывал и в расположении 8-й кавалерийской дивизии, которая, обеспечивая правый фланг, вела бой с частями смешанной бригады противника на рубеже юго-западнее района горы Хулат-Улаин-Обо — гора Лысая. Дивизией командовал Д. Нянтайсурэн. Но 11 июля 1939 года он был ранен. Его временно сменил полковник Г. Эрендо, бывший в то время начальником оперативного отдела и заместителем начальника штаба МНРА. Георгий Константинович уточнял задачи, оживленно беседовал с цириками, похвально отозвался об их умении маскироваться и использовать местность. Настроение войск было приподнятым.

17 августа на командный пункт в районе Хамар-Дабы были собраны командиры соединений и отдельных частей. Для заседания Военного Совета офицеры оперативного отдела, по указанию начальника штаба, подготовили палатку, развесили схемы, карты. Командующий огласил план наступательной операции, уточнил место и роль каждого соединения, поставил задачу оперативным ударным группам. Через некоторое время, дав возможность разобраться в обстановке и уяснить полученные задачи, Г. К. Жуков заслушал соответствующих командиров. Их решения были утверждены Военным советом. После перерыва Георгий Константинович произвел проигрыш плана генерального наступления и уточнил неясные вопросы, касавшиеся оперативного взаимодействия ударных групп.

Затем командующий пригласил всех вместе пообедать. У подножья горы Хамар-Даба, с ее западной стороны, я лощине, под крутым спуском, в мертвой зоне, не поражавшейся артиллерийским огнем японцев, было установлено несколько столов, состыкованных торцами, покрытых белыми скатертями.

Обед открыл Г. К. Жуков. В кратком выступлении он отметил, что в таком составе встречаться приходится нечасто, что Военный совет надеется на очередную встречу в более благоприятных условиях, пожелал всем хорошего здоровья и успехов в бою.

Спустя 40 лет место, где проходил тот обед, я показал монгольским товарищам. Здесь еще сохранились следы того далекого времени: обвалившиеся блиндажи, окопы, укрытия для кухонь и машин, ржавые банки из-под консервов, капониры. А место, где стояли столы, поросло густой травой.

...Ночь с 19 на 20 августа. На переднем крае по-прежнему вспыхивают осветительные и сигнальные ракеты. Треск пулеметных очередей временами разрывает ночную тишину. Никаких тревог и беспокойства со стороны противника не наблюдается. Японцы так и не заметили надвигающейся катастрофы.

В то же время на нашей стороне заканчивались последние приготовления. О начале наступления узнал каждый наш боец и цирик МНРА всего за несколько часов до начала наступления. Почти никто не спал ни в штабе группы, ни в войсках.

Красноармейцам раздали листовки с обращением командования и политического отдела наших войск. «Бойцы! — говорилось в нем, — наша Родина и командование сделали все необходимое для полного разгрома и уничтожения врага. Выполним наш священный долг — воинскую присягу. За Родину, за партию — стальной лавиной ринемся вперед на взбесившихся японских самураев». Листовка призывала отомстить за кровь наших товарищей. «Никогда не поблекнет слава, никогда не забудет Родина героев Халхин-Гола, устроивших японской военщине Баянцаганское побоище. Помножим Хасан на Баян-Цаган и покажем, что такое советская арифметика... Час настал! Приказ командования краток: «Вперед, товарищи! Смерть провокаторам войны! За Родину... За братский монгольский народ».

Командующий уверенно и спокойно руководил последними приготовлениями войск. Перед начальником штаба, командирами частей и соединений, находящимися в соприкосновении с противником, ставилась задача — вести разведку в обычном режиме, следить за поведением врага. О малейших изменениях в его действиях приказано было докладывать незамедлительно. Внезапность предстоящих ударов сохранилась до последней минуты. В ходе предыдущих боев командующим было подмечено, что в воскресные дни у японских войск притупляется бдительность и снижается активность на поле боя.

20 августа — в воскресенье — было решено начать наступательную операцию. Вот что по этому поводу написал сам Г. К. Жуков: «Японское командование, уверенное в том, что советско-монгольские войска не думают о наступлении и не готовятся к нему, разрешило генералам и старшим офицерам воскресные отпуска. Многие из них были в этот день далеко от своих войск: кто в Хайларе, кто в Ханчжуре, кто в Джин-Джин-Сумэ. Мы учли это немаловажное обстоятельство, принимая решение о начале операции именно в воскресенье»{42}.

В ночь на 20 августа Г. К. Жуков спал не более трех часов. Когда я к нему явился рано утром, он уже выпил горячего чая, был чисто выбрит, бодр, сосредоточен и готовился идти на наблюдательный пункт. Его лицо не выражало ни тревоги, ни беспокойства. Казалось, что он готовится к обычному дню фронтовой жизни, когда судьба противника уже в какой-то степени предрешена.

Надев снаряжение и фуражку с околышем кавалериста, он взял карту с оперативной обстановкой, которую вел лично и никогда никому не доверял, вышел из своего блиндажа и по траншее направился на наблюдательный пункт. К нему присоединились член Военного совета М. С. Никишев и начальник штаба комбриг М. А. Богданов. На наблюдательном пункте в блиндаже находился командующий артиллерией комбриг Ф. Г. Корзин, справа и слева от блиндажа, на открытых заглубленных площадках, — командующие родами войск, с ними — несколько штабных командиров для управления.

Для Г. К. Жукова в блиндаже на НП был подготовлен небольшой стол. На него я положил коробку заточенных карандашей — красного и синего цветов, которых всегда было по три, потому что ими больше всего приходилось ему работать, блокнот в твердой обложке — для записей. К этому времени уже сложился определенный опыт, и я знал, что потребуется командующему в той или иной обстановке. В напряженное время приходилось строго следить даже за его питанием, так как он часто забывал о себе.

До начала артиллерийской и авиационной подготовки оставалось 2 часа. Уже были приведены в готовность все пункты управления.

Над долинами рек Халхин-Гол и Хайластын-Гол висел седой туман — хороший предвестник ясной погоды. Но когда он развеется? Не усилился бы. Такое тоже бывает нередко. Г. К. Жуков забеспокоился и обратился к командующему авиацией Я. В. Смушкевичу:

— Как обстоит дело с вылетом авиации? По времени пора начинать.

— Думаю, туман не помешает. Первыми поведут самолеты опытные летчики, самые опытные, — отвечал Яков Владимирович. — Они первыми должны штурмовать противника и прикрывать удары бомбардировщиков.

Вскоре Смушкевич дал по телефону команду бомбардировщикам: «Вылет!» Но произошла заминка. Оказалось, что истребители сопровождения не могут подняться из-за тумана. Это грозило срывом авиационного обеспечения операции.

— Они должны подняться точно в срок, — приказал Смушкевич.

Рискуя столкнуться, машины все же взмыли в воздух и заняли свое место в боевом строю. И вот уже смертоносный груз обрушился на вражеские позиции.

Следом начался артиллерийский налет.

На командном пункте все были заметно возбуждены.

— Обеспечить эффективный переход и сопровождение пехоты в атаке, — отдал распоряжение Г. К. Жуков.

В 8 часов 30 минут был произведен повторный налет нашей авиации.

— Через 15 минут начать атаку, — приказал командующий.

В 8 часов 45 минут началась общая атака. Авиация бомбила и штурмовала противника по всему фронту, артиллерия последовательно переносила огонь, давая пехоте возможность продвигаться вслед за разрывами снарядов. Танки с ревом двигались впереди пехоты, подавляя уцелевшие очаги сопротивления.

57-я стрелковая дивизия, наступая двумя эшелонами, к исходу первого дня выполнила свою ближайшую задачу: продвинулась правым флангом на 11–12 километров. 80-й стрелковый полк к 19 часам вышел на северную окраину Больших Песков. Однако 127-й стрелковый полк смог только пробиться к переднему краю обороны японцев.

Наша атака успеха не имела. Между 80-м и 127-м стрелковыми полками образовался четырехкилометровый разрыв, где действовали мелкие группы самураев. Решением командира дивизии разрыв был закрыт вводом в бой разведывательного батальона.

8-я мотоброневая бригада к исходу дня с боями вышла в район юго-западнее горы Номон-Хан-Бурд-Обо. Песчаные бугры оказались трудными для преодоления. Вперед вышла разведка и достигла линии государственной границы юго-восточнее этой горы.

Командующий видел, что успех Южной группы наибольший, но недостаточный.

— Где танковая бригада? — справился он.

— Переправляется через реку Халхин-Гол. Выбранный брод оказался труднопроходимым. Принимаю меры к быстрейшему выводу танков в исходный район, — докладывал полковник Потапов.

— Но можно ли медлить? Противник успеет принять меры, чтобы улучшить позиции своих войск. Успех решает не только сила, но и время.

Командующий уточнил задачу: развивать наступление в направлении горы Номон-Хан-Бурд-Обо, дробить группировку противника. Узлы сопротивления брать с флангов и тыла. Это — лучший способ оказания помощи Северной группе, которая отстала.

Ее продвижение было остановлено в районе Сыпучих Песков. Здесь, на высоте Фуи, оказался сильно укрепленный узел сопротивления, целый подземный городок с гаражами, конюшнями, ходами сообщения, по которым свободно проходили, не обнаруживая себя, тяжелые грузовые машины, танки, бронемашины. Но, несмотря на это, командующий Северной группой, расправившись с двумя полками баргутской конницы, прикрывавшей правый фланг войск японской группировки, развернул свои главные силы. Бой принял затяжной и ожесточенный характер.

Главная цель в овладении высотой Фуи отводилась 601-му стрелковому полку 82-й стрелковой дивизии. Нужно было окружить и уничтожить противника и в дальнейшем наступать на северо-восток.

Еще 18 августа, по приказу Г. К. Жукова, 601-й стрелковый полк, усиленный одним батальоном 602-го стрелкового полка, одним танковым батальоном и артиллерией, был переведен в состав Северной группы. 19 августа полк с приданными ему средствами усиления занял исходное положение в пяти километрах северо-восточнее левофланговой переправы через реку Халхин-Гол.

Первый день наступления. Докладывает командующий Северной группой: 601-й стрелковый полк остановлен перед высотой Фуи. Эта высота преграждала путь для дальнейших действий всей нашей левофланговой группировки. От взятия ее зависели соединение Северной группы с частями Южной группы войск и общее окружение 6-й японской армии. Командующий по телефону связывается с командиром полка майором И. А. Судаком, слушает его доклад о том, как выполняется задача, о причинах задержки и требует взять высоту немедленно.

Для усиления правого фланга в район высоты Фуи японское командование спешно перебросило 26-й пехотный полк, занявший позицию — фронтом на север. Район западнее озера Яньху оборонялся частью сил северного охранного отряда, а его главные силы обеспечивали тыл и правый фланг. 72-й пехотный полк был выведен в резерв.

Принятыми контрмерами японцы осложнили положение Северной группы наших войск, которые не сумели в полной мере использовать момент внезапности. Тогда командующий усилил Северную 9-й мотобронетанковой бригадой и батальоном 6-й танковой бригады из резерва.

9-я мотобронетанковая получила задачу — обойти высоту Фуи с севера в направлении Номон-Хан-Бурд-Обо для перехвата путей отхода северной группировки противника и уничтожения его складов в районе озера Узур-Нур. 20 августа 4-й танковый батальон после 60-километрового марша вдоль фронта из района Хамар-Дабы стал спешно переправляться через Халхин-Гол. Глубина брода доходила до полутора метров, сильное течение мешало переправе. Стоило машине застрять, как ее начинало сносить и мотор заливался водой. Но танкисты хорошо подготовили свои машины. Были надстроены выхлопные трубы. Люки и щели задраены ветошью с солидолом.

21 августа 2-я рота атаковала подразделения японцев в направлении Одон-Нур. В этом районе были сосредоточены большие артиллерийские склады. Японцы упорно защищались, вели по танкам ураганный артиллерийский огонь.

Танк лейтенанта Ф. А. Волобуева подбили перед самой сопкой. Град пуль осыпал башню, невозможно было открыть люк. Командир танка все же выбрал удобный момент. Сняв пулемет, прихватив несколько заряженных дисков, весь экипаж вышел из машины. Японцы открыли огонь, но было поздно. Наши танкисты уже укрылись в складках местности и окопах.

На следующий день атаки возобновились с новой силой, 601-й стрелковый полк четыре раза поднимался в атаку и, наконец, овладел первой линией вражеских окопов на высоте Фуи.

По всему фронту продолжался бой. Артиллерийская стрельба, бомбовые удары сотрясали землю. Ружейно-пулеметный огонь с применением трассирующих пуль, взрывы ручных гранат, минометный обстрел — все это создавало впечатление огненного ада.

Донесение в Москву командующий посылал шифром. Исход наступления второго дня характеризовался серьезным поражением противника. Налицо — успехи Южной группы войск: 8-я кавалерийская дивизия вышла на государственную границу в районе высоты Эрист-Улайн-Обо и Хулат-Улайн-Обо, организовала ее оборону. В плен взято 250 баргут и китайцев. К исходу второго дня передовые части Южной группы войск преградили пути отхода противника на восток.

Георгий Константинович понял, что командование 6-й японской армии в заблуждении. Наступление Северной группы войск принято им за главное направление ударов войск нашей армейской группы. Японцы усилили свой правый фланг за счет спешной переброски своего 26-го пехотного полка в район основного опорного узла сопротивления на высоте Фуи (Палец) и создали резерв за счет ослабления сил центрального участка фронта обороны.

Вводом в сражение 9-й бронебригады был предопределен успех Северной группы наших войск. Совершая обходной маневр, она стремительно начала продвижение в направлении Номон-Хан-Бурд-Обо. В соответствии со сложившейся обстановкой, соединениям и частям группы были уточнены задачи и приданы резервы. Северная группа была усилена 212-й авиадесантной бригадой, а 601-й стрелковый полк — 4-м танковым батальоном. Кроме того, к 9-й мотоброневой бригаде присоединили две роты пограничников и стрелково-пулеметный батальон 11-й танковой бригады.

23 августа она достигла Номон-Хан-Бурд-Обо и отрезала пути отхода северной группировки врага на восток, а уже 24 августа вошла в огневую связь с частями 8-й мотоброневой бригады Южной группы. Пала и высота Фуи.

Панорама боя Центральной группы войск просматривалась с командного пункта. Войска методически и упорно атаковали с фронта, сковывали силы противника, не давая ему усилить свои фланги за счет ослабления сил в центральной полосе обороны 6-й армии. Преодолевать узлы сопротивления командующий помогал ударами артиллерии и авиации, а от командиров 82-й стрелковой и 36-й мотострелковой дивизии требовал при атаке опорных пунктов осуществления обходного маневра.

— Пускайте в ход мелкие группы между опорными пунктами, пусть они просачиваются в глубину обороны и атакуют опорные пункты с тыла. Поддержите их огнем, обеспечьте данными разведки, — требовал Г. К. Жуков.

Упорные бои продолжались на подступах к сопке Песчаная и высоте Ремизова. 21 августа к вечеру в бой вступила 6-я танковая бригада. Машины, переправившись через реку Халхин-Гол, с ходу шли в атаку. Здесь особенно отличился батальон капитана В. А. Копцова. Он атаковал 45-й пехотный полк противника на северной части Больших Песков. Японцы яростно сопротивлялись. День подходил к концу. Видимость падала. Впереди — ночь, а бой прерывать нельзя. Тогда М. И. Потапов приказал комбригу М. И. Павелкину — командиру 6-й танковой бригады — продолжать наступление, что облегчило бы действия танкистов Копцова. Так сделали, и 45-й полк противника был полностью уничтожен.

Подвижные соединения (6-я танковая и 8-я мотоброневая бригады) во второй день наступления вышли на пути отхода японцев на восток. Стрелковые части Южной группы 22 августа глубоко вклинились в основную оборонительную полосу противника, разгромили резервы и захватили ряд артиллерийских позиций. Стремительными ударами они расчленили противника на изолированные очаги сопротивления. Взаимодействуя с танками и артиллерией, используя успехи авиации; наши части последовательно штурмовали опорные пункты. Бои носили ожесточенный характер. Японцы держались до последнего солдата.

24 августа войска Южной и Северной групп вошли в огневое и зрительное соприкосновение в районе горы Номон-Хан-Бурд-Обо. Командующий требовал быстрейшего и полного окружения и разгрома противника. Мне хорошо запомнилось распоряжение, которое было отдано командующим начальнику штаба М. А. Богданову:

— Подготовить приказ войскам по уточнению задач. Не допустить возможного выхода противника из боя под покровом ночи. Организовать ночную разведку и боевое обеспечение флангов, усилить ночные атаки, блокировать опорные пункты, обходить их, окружать и уничтожать.

К этому времени выявили себя в полном объеме отдельные очаги самого сильного сопротивления — высоты Ремизова, Зеленая, Песчаная, Двугорбая, Палец, Сапог, а также ряд других опорных пунктов, которые были подготовлены к длительной обороне.

24 августа Южная группа блокировала японские части, оборонявшиеся в районе сопки Песчаная и высоты Зеленая. Одновременно на правом берегу реки Хайластын-Гол наши части с трех сторон наступали на высоту Ремизова. С запада и юго-запада действовали 24-й, 149-й полки 36-й мотострелковой дивизии и 5-я стрелково-пулеметная бригада, с севера — 601-й стрелковый полк 82-й стрелковой дивизии, а с востока — 9-я мотоброневая бригада, прикрывшись со стороны границы стрелково-пулеметным батальоном 11-й танковой бригады, двумя ротами пограничников и 212-й десантной бригадой.

Японское командование — в отчаянии. Боясь плотного кольца окончательного окружения и блокирования своих основных узлов обороны, оно предприняло перегруппировку сил и средств, усилило сопротивление и направило армейские резервы на помощь окруженным войскам.

С этой целью 24 августа оно предприняло наступление юго-восточнее Номон-Хан-Бурд-Обо двумя полками 14-й пехотной бригады, подошедшей с востока. Удар противника был направлен против частей нашей 57-й стрелковой дивизии, которая занимала оборону вдоль границы по северо-восточной кромке Больших Песков, главным образом против 80-го стрелкового полка. Дивизия стойко выдержала натиск врага и нанесла ему значительный урон.

25 августа японцы повторили попытку вызволить свои части из окружения. С этой целью они сосредоточили большие силы авиации и под прикрытием массированных налетов нанесли удар по 80-му стрелковому полку, в стык между батальонами. Полковник М. И. Потапов направил на помощь полку 6-ю танковую бригаду и один полк 152-й стрелковой дивизии.

В создавшейся обстановке Г. М. Штерн высказал свое мнение о ходе дальнейшего наступления:

— Товарищ Жуков, как видите, наши войска растянулись, тылы отстали. Не исключен удар более сильными резервами противника. Я рекомендую не торопиться. Надо временно, на один-два дня, приостановить наступление, создать сильный заслон с востока и северо-востока, подтянуть войска и тылы, а затем нанести окончательный удар.

Однако совет Г. М. Штерна был отклонен. В письме ко мне от 18 февраля 1967 года Георгий Константинович написал: «...если бы я послушал его (Штерна. — М. В.) совета и остановил наступление, японские части могли избежать окружения». Окруженный противник к этому времени располагал еще тремя крупными узлами сопротивления: первый — на высоте Ремизова, второй и третий — в районах сопки Песчаная и высоты Зеленая. Необходимо было плотным кольцом сжать окруженные части врага и последовательными ударами уничтожить. Сначала — на левом берегу реки Хайластын-Гол.

26 августа Южная группа нанесла удар силами 6-й танковой бригады. Встречным артиллерийским огнем противнику удалось остановить наступление левой группы, но правая, перейдя в атаку, подавила противотанковую артиллерию противника и уничтожила две роты вражеской пехоты. К исходу 26 августа стрелковые части Южной и Северной групп еще более прочно сомкнули кольцо окружения японских войск, отрезав им все пути отхода на восток.

Одновременно наша авиация сильными ударами преградила путь новым вражеским резервам к району боев. Ударами авиации были сокрушены районы: Номон-Хан-Бурд-Обо, озеро Узур-Нур, Халун-Аршан, Джин-Джин-Суме, станция Нуфынтай и отдельные очаги окруженной группировки противника. За 24 и 25 августа советские бомбардировщики совершили 218 боевых вылетов и сбросили 96 тонн бомб. За это время наши истребители сбили около 70 вражеских самолетов.

Однако окруженный противник не терял надежды на помощь извне и продолжал оказывать яростное сопротивление.

Приказом командующего 27 августа войскам была поставлена задача — уничтожить оставшиеся в окружении вражеские войска. Для выполнения этой задачи частям Северной группы предписывалось совместно с 36-й мотострелковой дивизией занять исходное положение не дальше 700–1000 метров от подножья высоты Ремизова и после мощной артиллерийской подготовки одновременно атаковать укрепившихся на высоте японцев. Противник предпринял попытку вырваться из окружения. На рассвете группа японцев, силой до батальона, беспорядочной толпой начала отходить на восток по долине южного берега Хайластын-Гола и тут же нарвалась на оборону 127-го стрелкового полка. Японцы были встречены губительным артиллерийским огнем. В атаку пошли разведывательная и стрелковая роты полка, а также танковая рота 8-й мотоброневой бригады. Группа была уничтожена.

В этом бою отличился командир танковой роты старший лейтенант А. П. Босов, который применил хитрый тактический маневр: часть его машин завязала бой с фронта, а сам он во главе пяти танков обошел японцев. Обхода те не заметили и продолжали отводить свои силы. Тем временем танки Босова ждали японцев. Подпустив примерно на 100 метров, они на полной скорости атаковали колонну артиллерии противника и уничтожили ее. За этот бой и проявленный личный героизм лейтенант А. П. Босов в августе 1939 года был награжден орденом Ленина, а Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 ноября 1939 года удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Таким образом, к исходу 27 августа остатки противника, оборонявшие сопку Песчаная и высоту Зеленая, были уничтожены, части 57-й и 82-й стрелковых дивизий полностью овладели укреплениями на южном берегу Хайластын-Гола. 127-й стрелковый полк сумел переправиться на северный берег реки.

К утру 28 августа противник продолжал сопротивляться только на высоте Ремизова, упорно отстаивал свои позиции. По всему фронту стояла артиллерийская канонада, гремели раскаты орудийных выстрелов танков и бронемашин. Войска двигались к границе. Всюду дымились разрушенные вражеские блиндажи и сожженная техника.

Но пока хоть один японский солдат находился на Монгольской земле, боевую задачу нельзя было считать выполненной. Не взята еще высота Ремизова. С мая не прекращались за нее кровопролитные бои. Сколько раз переходила она из рук в руки.

Высота была окружена со всех сторон. Но враг не сдавался. Японцы укрепили ее инженерными сооружениями, создали развитую сеть траншей полного профиля, оборудовали дзоты, организовали сильное огневое взаимодействие всех средств ведения огня.

В ночь на 28 августа группа противника, примерно в 400 человек, используя песчаные барханы, пыталась прорваться на восток по северному берегу реки Хайластын-Гол. Ее обнаружил 293-й стрелковый полк и атаковал. Японцам было предложено сложить оружие, но они отказались. Начался рукопашный бой. Самураи были полностью истреблены.

28 августа командующий войсками поставил задачу командиру 24-го мотострелкового полка полковнику И. И. Федюнинскому уничтожить противника, оборонявшегося на высоте Ремизова. Выполняя полученный приказ, полк при поддержке огнеметных танков перешел в наступление.

Атакует 6-я рота. Впереди политрук Т. Г. Бурдяк и его боевой товарищ В. Кирин. Японцы дерутся с ожесточением, переходят в рукопашный бой. С криком «Ура!» ринулся в атаку второй батальон. Противник не выдерживает и бросает оружие.

В этом бою шестая рота вырывается вперед. Василий Кирин водружает боевое красное знамя на высоте. Ликвидирован последний очаг сопротивления на высоте Ремизова.

В двух километрах к юго-востоку от сопки Ремизова в руках японцев осталась еще высота Песчаная. Здесь скопились все, кто уцелел от разгрома. Уничтожить с ходу это скопление наши части не смогли. Об этом было доложено командующему. Г. К. Жуков незамедлительно приказал командиру дивизии уничтожить или пленить остатки недобитых частей. Выполнение этого приказа было возложено на 24-й полк И. И. Федюнинского.

Исходя из оценки обстановки на всем фронте, Г. К. Жуков приказал всем частям и соединениям, выходившим к границе, быть готовыми к отражению атак противника с целью деблокировать окруженных самураев. К отражению возможных ударов были готовы авиация, армейская артиллерия и танковые части ударных групп.

Рано утром 31 августа командир 24-го мотострелкового полка И. И. Федюнинский передал последнее боевое донесение: скопление противника на высоте уничтожено. Бои прекратились по всему фронту. Советские и монгольские войска вышли на линию государственной границы. 6-я японская армия полностью разгромлена. Операция блестяще завершена. Войска перегруппировались для решения оборонительных задач по защите монгольской земли, приводили себя в порядок.

1 сентября командующий приказал мне подготовить поездку в войска. Я уже знал, что мне нужно уложить в машину шанцевый инструмент, личное оружие для себя и шофера, карабины и боеприпасы для самообороны и иметь на всякий случай запас продовольствия. Обычно командующий выезжал в войска внезапно. И совсем редко М. А. Богданов извещал части о том, что к ним прибудет Г. К. Жуков. Это было чаще всего тогда, когда надлежало провести какую-либо важную работу по организации боя или провести занятие.

Что касается проверок готовности командного состава или штабов, а также состояния организации обороны или наступления после отданного приказа, то они всегда проводились без предупреждения. Временами, когда не знал и я, в какие части он собирается ехать, удавалось кое-что разведать, чаще всего через начальника войск связи А. И. Леонова или начальника штаба М. А. Богданова. В таком случае в оставшееся в моем распоряжении время я стремился сориентироваться в обстановке, чтобы увереннее вести себя во время поездки и работы в войсках. Проявлять излишнее любопытство было неудобно, чаще всего — просто недопустимо.

Конечно, я предпринимал все, чтобы поездка командующего во всех случаях завершилась благополучно. Я знал, что при его огромной загруженности и ответственности порой ему нет возможности знать все детали поездки: дороги, ориентиры, возможное передвижение по степи, где нет дорог, детали обстановки на маршруте движения, ближайшие командные пункты частей и многое другое, что связано с безопасностью движения. Адъютант обязан восполнить недостающее, хотя бы частично.

На следующий день командующий выехал по направлению к границе. Наш маршрут лежал вдоль главного направления действий Южной группы войск. Преодолели Халхин-Гол через знакомую нам правофланговую переправу, далее по полевым тропам и проделанным по целине колонным путем мы вышли на дорогу, идущую от горы Хулат-Улаин-Обо на запад к Хайластын-Голу, через которую наши части построили временный деревянный мост. Отсюда командующий повернул на северо-восток к подножью знаменитой горы Номон-Хан-Бурд-Обо, затем на юго-запад на высоту Ремизова и далее — на центральную переправу и гору Хамар-Даба.

На протяжении всей поездки мы видели неостывшие следы недавних боев. По обочинам дорог, даже в небольших песчаных барханах, валялось множество японской техники, оружия, неубранных трупов японских солдат, офицеров, различного рода военной амуниции, банки из-под консервов, газеты, трупы лошадей, остатки упряжи и многое другое. На сопке Песчаной были осмотрены укрепления, система обороны. Конечно, все было разрушено, но было видно, что враг долго рассчитывал здесь обороняться.

— Хорошо поработали наши артиллеристы, — заметил командующий.

— Но танкисты тоже неплохо воевали, — невольно вырвалось у меня.

— И не только танкисты, все рода войск доблестно и умело сражались, — заключил он.

При подъезде к мосту черех Хайластын-Гол, северо-восточнее этой переправы, перед нами открылась долина реки. Резко обрывавшиеся крутые берега ее переходили в широкую двухстороннюю заболоченную пойму. Собственно, она-то и доставила нам больше всего хлопот во время наступления. Теперь Г. К. Жуков извлекал уроки из того, что произошло, что сделано.

На подступах к Номон-Хан-Бурд-Обо мы увидели открыто расположенную палатку. Часовой остановил нашу машину, предупредив, что дальше ехать нельзя — граница. Сигналом вызвал находившегося в палатке командира. Тот доложил свою задачу, указал по местности, где проходит граница. Мы увидели линию проволочного заграждения и флаги МНР.

Пришлось уточнить дальнейший маршрут. Наша машина с большим трудом стала пробираться по извилистым тропам меж песчаных барханов Номон-Хана. Нередко они приводили нас к какому-либо котловану или непроходимым зарослям кустарника. Тогда командующий приказывал развернуть машину и искать новые обходные пути. Окопы, траншеи, ходы сообщений подобно паутине опутывали каждую сопку и подходы к ней. Порою приходилось с большим трудом преодолевать разрытые и разрушенные участки местности.

Позднее я узнал, что командующему хотелось полнее понять характер построения обороны частей и подразделений японских войск, использование местности и ее инженерное оборудование, тактику одиночного солдата, принципы построения системы огня стрелкового оружия, артиллерии, использование танков в обороне. Картина последствий проведенного сражения являлась как бы той материальной основой, которая позволяла ему утвердиться в оценке качеств японского солдата, тактики и оперативного искусства, боевой мощи соединений и объединений японской армии.

Одержимый осмысливанием полученного опыта, Георгий Константинович забывал об опасности. А она подстерегала нас на каждом шагу.

— Товарищ командующий, — слышите, кто-то стреляет? — сказал я ему.

Вслед за одиночными выстрелами последовал залп из винтовок. Впереди, справа от нас, появился наш боец. Встав во весь рост, в правой руке он держал винтовку, жестом указывая нам остановиться. Затем побежал, что есть мочи, нам наперерез.

— Стой! — скомандовал Г. К. Жуков, — что-то неладно, не налететь бы нам на какую-либо неприятность.

— Куда вас... несет? У вас, что ли, глаз нету? Вы же погибнете, там мины, — кричал солдат.

Выйдя к нему навстречу, я сказал, что едет сам командующий комкор Г. К. Жуков.

— Слышал о таком?

— Его все знают, только лично мне видеть не приходилось.

— Товарищ боец, вы не волнуйтесь, толком доложите, где тут что находится, как проехать к сопке Ремизова. Да поподробнее.

— Я сам думал, — произнес воин, что какой-то начальник, раз на легковой, а потом машина-то подозрительная. Наши «эмки» не такие. Мне подумалось, не японский ли офицер под видом заблудившегося разведку ведет, смотрит, что тут у нас делается.

Командующий, поздоровавшись с солдатом, внимательно выслушал его рапорт, вышел из машины и на местности с расстояния осмотрел участки минных полей, указанные воином. Заминированная местность и подходы к ней были обозначены указками и охранялись небольшими группами саперов и стрелков. Мы не заметили этих предосторожностей. Однако на лице командующего почему-то я не увидел никаких следов тревоги или страха, хотя погибнуть после окончания боев было просто нелепо.

Поблагодарив воина за службу, Г. К. Жуков приказал развернуться и ехать прямо на дорогу, огибавшую легендарную сопку с востока. Вдруг снова нас остановил боец.

— Так ехать нельзя. Сдавайте задним ходом вот до того кустарника, мы и сами точно еще не знаем, где тут есть мины, а где их нет. Сегодня утром в 50 метрах правее подорвался наш броневичок, поэтому будьте осторожны.

Командующий молча и покорно исполнил советы сапера. И мы вскоре выбрались на указанную дорогу, миновав смертельную опасность.

Много времени прошло с тех пор. Разное бывало в жизни, но этот эпизод до сих пор в моей памяти. В, казалось бы, простой ситуации мы чуть не попали в беду. Но, к счастью, этого не произошло. Помнил об этом и Георгий Константинович...

Вот она, высота Ремизова — легендарная сопка, последний очаг сопротивления японцев! Еще горит земля, устилая дымом лощины. Густой смрад с сизоватым оттенком испарений нависал над полем боя, забивал горло и сдавливал грудь.

Багряный закат солнца по-особому ярко освещал землю. Она местами становилась серой с розоватым отливом. Кустарники и заросли прятали в своей тени следы недавних боев.

Командующий сел в машину, и мы направились в свой штаб. Вернувшись, Г. К. Жуков делился своими впечатлениями и наблюдениями с членом Военного Совета М. С. Никишевым и своим заместителем М. И. Потаповым. Я понял, что осмотр поля боя носил творческий характер, проходил в известном только ему, Жукову, плане и как бы служил подтверждением определенных выводов и предположений. Это была напряженная работа ума, призванная обогатить советское оперативное искусство.

5 октября 1939 года командующий провел разбор военных действий с руководящим составом армейской группы, на котором впервые в обобщенном виде изложил свою точку зрения относительно японской армии, положительно отозвался о японском солдате и в то же время обратил внимание на слабые стороны противника. Позднее, на приеме у Сталина, он эти выводы повторил, о чем написал в своем труде «Воспоминания и размышления».

Вышвырнув агрессоров за пределы братской Монголии, союзные войска приступили к укреплению государственной границы. Однако японские милитаристы не прекратили боевых действий. Видимо, не без влияния фашистской Германии они, не жалея солдатской крови, продолжали провокации против МНР с целью отвлечь внимание нашей страны от немецкой агрессии против Польши. Гитлеру было важно, чтобы внимание Красной Армии было приковано к Дальнему Востоку.

Подтянув к монгольской границе новые части, в частности, 2-ю пехотную дивизию и свежие военно-воздушные силы, японцы 4 сентября 1939 года вновь вторглись на территорию МНР в горном районе, на правом фланге наших войск, юго-восточнее высоты Эрис-Улаин-Обо. Ка\ сейчас помню, поздно вечером этого же дня Г. К. Жуков вызвал к себе одного из ответственных работников штаба полковника Тестова.

У разложенной на столе карты, под слабо светящейся электрической лампой командующий изучал обстановку, оценивал ее и готовил свое решение.

Сразу после доклада Тестова (к сожалению, имя и отчество его я не знал) Г. К. Жуков задал ему несколько вопросов. В частности, его интересовали сведения о действиях противника на правом фланге. Полковник доложил, что о переходе противником границ на правом фланге наших войск и захвате безымянной высоты ему хорошо известно из доклада работника оперативного отдела, который час назад прибыл из этого района.

Командующий одобрил доклад и информировал Тестова, что связь с нашими частями, ведущими бой в районе высоты Эрис-Улаин-Обо, недостаточно надежна. 8-я кавалерийская дивизия МНРА растянута вдоль границы и серьезного сопротивления оказать не сможет. По сложившейся обстановке, требуется в короткий срок уничтожить агрессора.

— Ваша задача: выехать немедленно в район боевых наших частей, объединить усилия всех родов войск, которые там находятся, и в течение ночи разгромить противника, а к утру выйти на линию государственной границы в районе высоты Эрис-Улаин-Обо. В помощь возьмите с собой моего адъютанта. Он вам пригодится как хорошо знающий местность в этом районе. Тем более, что он умеет уверенно ориентироваться ночью в условиях бездорожья.

— Поедете? — спросил меня командующий.

— Готов выполнить любой приказ, — ответил я.

— Хорошо.

Взяв шинель, личное оружие и чистую карту с планшетом, я вскоре явился в оперативный отдел. Полковник меня уже ждал. На грузовом автомобиле с отделением пехоты из состава роты охраны, без всяких технических средств связи, так как их не было, мы двинулись в путь. Рокадная дорога, по которой вместе с командующим приходилось ездить не раз, хорошо мне была известна. Мы знали и другое, что бой идет только в районе, куда надлежит нам прибыть. Услышав стрельбу и увидев вспышки сигнальных ракет и полеты трассирующих пуль, Тестов остановил машину, сориентировался. Вскоре мы встретили боевое охранение наших частей.

— Кажется, добрались, теперь нужно найти командование, — проговорил полковник.

Начальник оперативного отдела штаба группы распорядился, чтобы к прибытию Тестова были собраны командиры для получения боевой задачи. Уточнив обстановку, Тестов объявил решение Г. К. Жукова и поставил задачу: одновременной атакой всех частей, охватывающим маневром с двух сторон, с рассветом, по сигналу «три красные ракеты», атаковать безымянную высоту, окружить и уничтожить японскую группировку на ней.

Примерно в четыре часа утра по противнику был открыт сильный артиллерийский огонь. Под прикрытием огневого налета пехота, вслед за танками, стала обходить противника с флангов. Видя угрозу окружения, японцы попятились, неся большие потери. Агрессоры поняли, что их ждет полное окружение, уничтожение или плен. Подобное они уже испытали в предыдущих боях и сражениях. Оставив на поле боя более 350 трупов, японцы отошли за границу МНР.

В ночь на 8 сентября в том же районе японское командование вновь пыталось начать наступление, бросив в бой дополнительно до четырех пехотных рот, поддержанных артиллерией. Но и на этот раз налетчики были отбиты с большими для них потерями. При этом отличились бойцы 603-го стрелкового полка под командованием Н. Н. Заиюльева и батальона 6-й танковой бригады во главе с капитаном В. А. Копцовым. Потеряв до 500 человек и большое количество вооружения, японцы вынуждены были ретироваться.

Попытка противника вторгнуться в пределы МНР на правом фланге советско-монгольской группировки 4 и 8 сентября и их разгром показали, что японская военщина не отказалась от планов добиться поставленных целей в районе восточного выступа территории МНР. Авиационной разведкой было установлено, что противник подтягивает силы для нового крупного наступления на флангах, усилил свою авиацию, активизировал разведку районов нашей обороны.

В дополнение к оборонительным мероприятиям, которые проводились с выходом частей на государственную границу, командование издало новый приказ от 11 сентября 1939 года за № 00148. Его подписали командующий 1 АГ комкор Жуков, член Военного Совета Никишев, начальник штаба 1 АГ Богданов. Учитывая особенности местности, территориальное размещение войск и задачи по защите границ МНР, а также неуемное стремление японского командования к расширению агрессивных действий, Г. К. Жуков организовал оборону с характерными особенностями. Полосу обороны он поделил на два боевых участка: Южный и Северный. Командование ими поручил полковникам Потапову и Терехину.

Командующим боевыми участками было предоставлено право — в необходимых случаях, при наступлении противника и прорыве переднего края, привлекать по одному танковому батальону 6-й и 11-й танковых бригад. Приказом было обусловлено построение обороны глубиной в два эшелона. Между ними следовало оборудовать сильные отсечные позиции. Жилые землянки и убежища строить на обратных скатах, соединив их с окопами и ходами сообщения. Во время артподготовки противника основную массу бойцов держать в убежищах, имея в окопах наблюдателей и дежурных пулеметчиков. При переносе артогня противника всем выходить по своим местам для отражения его наступления. Из танковых бригад был создан подвижный резерв.

Проводилось и много других мероприятий по совершенствованию обороны. Но о них, думается, писать не следует, и не всем читателям это будет интересно. Г. К. Жуков принял энергичные меры по ускорению инженерных работ и обеспечению постоянной бдительности и боеготовности.

Согласно его указанию, окопы соединялись траншеями. Узлы обороны и опорные пункты укреплялись в противотанковом отношении. Передний край и отсечные позиции были заминированы и обведены проволочными заграждениями. Для маневра вторыми эшелонами и резервами изучались и подготавливались направления, тщательно отрабатывалась организация системы огня всех видов оружия и подразделений родов войск. Обеспечивалась надежная связь, а тем самым — устойчивое управление оборонительным боем.

После попытки развернуть наступление 8 сентября японское командование подобных действий наземными войсками на Халхин-Голе больше не предпринимало. Этого нельзя было сказать о японской авиации.

В первой половине сентября в монгольском небе, над восточным выступом территории МНР, произошло семь воздушных боев. Самым крупным из них было сражение 15 сентября, вспыхнувшее за день до начала переговоров. По всему было видно, что японское командование рассчитывало на ослабление бдительности наших войск и решило силами своей авиации нанести решающий удар по полевым аэродромам наших частей и соединений. Успех усилил бы их позиции на предстоящих переговорах.

Сосредоточив крупные воздушные силы, рано утром, когда солнце еще не успело взойти, 120 японских истребителей появились над нашими аэродромами. Основной удар был направлен против полка новых машин «И-17» («Чайка»), которые по своим летно-техническим данным — скорости, маневренности и вооружению — превосходили японские «И-97».

Но расчеты противника не оправдались. Четкая по тому времени система оповещения и связи, постоянная готовность летного состава позволили нашему командованию поднять навстречу врагу 207 истребителей. Разгорелся воздушный бой. Небо рябило массой ревущих самолетов: на ограниченном пространстве сражались свыше 300 машин. Сбитые машины загорались в воздухе, взрывались на наших глазах, не достигнув земли.

Вот несколько примеров. Советский летчик сражается с японским асом. Тот уклоняется от лобовых атак, стремится идти на малых радиусах. Но «Чайка» прижимает врага. Японец меняет тактику. Вот он пошел в лобовую. Видимо, хотел повлиять на психику, но первым спасовал и уклонился. Решил удирать. Но уйти ему не удалось. Самолет загорелся и взорвался у самой земли. Возможно, летчик мог бы опуститься на парашюте, но японское командование все предусмотрело в этом отношении. Летчик крепко привязывался к сиденью самолета, и отстегнуться ему было нелегко.

В этом бою наши «Чайки» сбили 19 истребителей и один бомбардировщик, а всего за 15 дней сентября враг потерял 71 самолет. На наши аэродромы не вернулись 18 истребителей.

Однажды мы были свидетелями такой картины. Японский самолет, пользуясь затишьем на фронте, «повис» над нашими артиллерийскими позициями. Комбриг Ф. Г. Корзин понял, что это корректировщик, и попросил летчиков, находившихся поблизости, прогнать японца. Зенитных артиллерийских средств в этом районе не было, да и по тактическим соображениям невыгодно было показывать позиции зениток. В воздух поднялись два наших истребителя. Над горой Хамар-Даба началось преследование воздушного пирата. Но огня никто не открывал. Наши летчики дали ему знать, что он должен совершить посадку на нашей территории. Однако японский пилот искусно маневрировал и упорно стремился уйти в отрыв. Вскоре мы услышали резкие звуки пулеметных очередей. Наши самолеты открыли огонь, по-прежнему принуждая японского летчика подчиниться. Еще один заход, и враг пошел на снижение. Он пронесся над нашим командным пунктом и упал в 500–700 метрах юго-западнее горы Хамар-Дабы.

Наблюдая за происходящим, командующий тут же велел мне сесть на броневичок, доскочить до упавшего самолета, узнать обстановку и доложить ему. Мы все видели, как летчик планировал до самого соприкосновения с землей. Самолет пропахал землю, но не взорвался. На месте падения я увидел разрушенную машину: вывернутый на сторону мотор, остатки кабины, две неразорвавшиеся бомбы, труп летчика, «припечатанный» к корпусу сиденья специальными стремянками. Мы внимательно осмотрели все и убедились, что летчик не мог самостоятельно выбраться из кабины, если бы он и захотел это сделать.

По возвращении я доложил Г. К. Жукову о том, что видел.

— Надо полагать, что самурайский дух стал слабеть, — заключил командующий.

По усилению активности нашей авиации и появлению в небе качественно улучшенных машин японцы понимали, что обстановка развивается не в их пользу. Они усилили попытки взять верх и добиться свободы действий в небе Монголии над всей территорией, где находились и где могут быть сосредоточены наши и монгольские войска. Меняя тактику воздушного нападения, японское командование посылало в бой многие эскадрильи истребительной авиации. Воздушные бои разгорались ежедневно и носили ожесточенный характер.

Наши летчики дрались храбро. Их отличали крепкая дружба, взаимовыручка и мастерство. Боеспособность авиационных частей постоянно была в центре внимания Г. К. Жукова. Многих летчиков он знал пофамильно. С некоторыми встречался лично.

Тактические действия японской авиации учитывались и наземными частями, и подразделениями. Все знали, что японские самолеты чаще всего появлялись со стороны солнца, особенно по утрам, когда оно светит наиболее ярко. Бомбардировочную авиацию прикрывали одним-двумя слоями истребительной авиации. Воздушные бои старались начинать малыми силами, стремились втянуть в бой побольше наших самолетов, чтобы к появлению основных сил наши израсходовали бы свое горючее.

Наше командование быстро разобралось в этом. На их тактику мы ответили своей: завели свой резерв самолетов-истребителей и вводили их в бой в более выгодной обстановке. В управлении авиацией Г. К. Жуков принимал непосредственное участие и рассматривал это как составную часть оперативного искусства. Некоторые поединки он запомнил особо.

Летчик старший лейтенант В. Ф. Скобарихин совершил второй в истории советской авиации воздушный таран (первый принадлежит летчику-истребителю А. А. Губенко — в небе Китая). Это было 22 июля. Время подходило к обеду. Солнечно, ни облачка на небе, безветренно и жарко. Подразделение нашей авиации несло патрульную службу над районом боев, внезапное нападение японской авиации не застало врасплох. Над районом севернее Хамар-Дабы завязался ожесточенный воздушный бой. Как всегда, в бою применялись различные тактические приемы одиночных машин. Но на этот раз на командном пункте сразу же заметили, что преобладают лобовые атаки. То и дело два самолета на предельных скоростях мчались друг другу навстречу. С земли казалось, что еще миг — и самолеты врежутся друг в друга. Но, как правило, японские летчики не выдерживали, резко взмывали ввысь и уходили.

Опытный мастер воздушного боя В. Ф. Скобарихин заметил, что молодому летчику В. Н. Вуссу угрожает смертельная опасность: его напористо атаковал японский самолет, по действиям которого было видно, что за штурвалом стервятника — ас. Скобарихин принял безотлагательное решение: атаковать. Он нагнал японца и таранил его. Увлекшись атакой Вусса, японец спохватился поздно, самолет потерял управление, начал падать и на земле взорвался.

С большим трудом Скобарихин возвратился на свой аэродром и доложил командиру эскадрильи о происшедшем, а сам стал тщательно осматривать свою машину: согнут винт, повреждена плоскость. Как только поступил доклад о таране на командный пункт, многие усомнились в этом. Г. К. Жуков приказал проверить, так ли это?

Я. В. Смушкевич доложил:

— Товарищ командующий, этот случай уже проверен. Следы тарана обнаружены на самом самолете Скобарихина. В этом убедился весь истребительный полк, — подтвердил Смушкевич.

— Хорошо. Проинформируйте Никишева. Поставьте в пример героя-летчика всему составу ВВС. Эти проявления мужества, бесстрашия, мастерства и взаимной выручки в тяжелых условиях должны стать достоянием всех частей. Господство нашей авиации в воздухе должно стать безраздельным.

— Думаю, что такую задачу мы решим в ближайшее время, — заверил авиационный начальник.

— Нам нужны не недели, не месяцы, а дни, в которые следует победить.

30 июля Я. В. Смушкевич докладывал Г. К. Жукову, что накануне, 29 июля, в воздушном бою летчик старший лейтенант В. Г. Рахов сбил одного из самых опытных летчиков японских ВВС Такео. В воздушных боях в Маньчжурии и Китае тому не было равных. На сей раз японский ас оказался в нашем плену.

Его захватили бойцы одной из наземных частей. Он пытался покончить с собой, но был пленен. По виду японский летчик был коренастым, небольшого роста, но сильным и выносливым. На допросе вел себя надменно и в то же время боялся расправы. Такео, как и многие японцы, напуганные японской пропагандой о плохом обращении с пленными в Красной Армии, ждал, что с ним расправятся. Однако вскоре убедился в ошибке, стал вести себя более свободно и словоохотливо. Он попросил показать летчика, который его сбил в воздушном бою. Пригласили В. Г. Рахова. Такео осмотрел его буквально с ног до головы и низко поклонился победителю. После этого он и признался, что является асом японских ВВС.

Выслушав Смушкевича, после некоторой паузы Г. К. Жуков сказал, что это очень хорошо. Надо совершенные подвиги всемерно доводить до всех войск.

Летчики, дравшиеся упорно и геройски, надежно обеспечивали действия всех родов войск и тыловых подразделений. Это был наглядный воодушевляющий пример мужества и отваги для наземных войск.

«Советские летчики сами искали самолеты врага, чувствовали себя хозяевами в воздушном пространстве и не позволяли японцам бесчинствовать над монгольской территорией. За день 15 сентября летчики сбили 29 вражеских машин, не потеряв ни одной своей. Всего в ходе боев у реки Халхин-Гол один полк уничтожил 262 японских самолета, 2 аэростата, много техники и живой силы противника»{43}.

Семнадцать летчиков 22-го авиационного полка были удостоены звания Героя Советского Союза, а полк награжден орденом Красного Знамени. Высоко оценило Советское правительство и действия командования полка. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 августа 1939 года Г. П. Кравченко вторично удостоен звания Героя Советского Союза, а постановлением Президиума Малого Народного Хурала МНР он был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

В первых числах сентября 1939 года часть летчиков-халхингольцев отзывалась на Запад для выполнения новых задач. Знал ли Г. К. Жуков подробности предстоящих на Западе событий, сказать трудно. Но всем было известно, что 1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу. Его армии приблизились к границам Советского Союза. Считалось, что летчики теперь нужнее там, а не в Монголии.

Г. К. Жуков собрал убывающих на Запад пилотов, кратко ввел их в обстановку, выразил сердечную благодарность Военного Совета за большой вклад в победу на Халхин-Голе, пожелал хорошего здоровья. Выразил надежду, что и в новых условиях они с честью будут выполнять любые боевые задачи.

17 сентября 1939 года, по распоряжению Советского правительства, Красная Армия перешла границу с целью освобождения Западной Украины, Западной Белоруссии и укрепления своих западных границ. Летчики-халхингольцы были в первых рядах исполнителей этой исторической миссии.

Понеся громадные потери, как в сухопутных, так и в воздушных силах, японское правительство обратилось к Советскому правительству с просьбой о перемирии. 16 сентября 1939 года боевые действия были прекращены. Советское командование, руководствуясь указаниями своего правительства, разрешило японской стороне собрать в районе Халхин-Гола трупы солдат и офицеров. Сторонам предстояло произвести обмен убитыми, ранеными и пленными. Для ведения переговоров Военный Совет образовал комиссию во главе с заместителем командующего полковником М. И. Потаповым.

17 сентября Г. К. Жукову было доложено о появлении японо-маньчжурских парламентеров с белыми флагами. Они запросили о месте и часе начала переговоров. Посоветовавшись, командование ответило, что переговоры состоятся в 17.00. На командном пункте готовились к переговорам, уточнялся состав комиссии. Кроме начальника политотдела П. И. Горохова и редактора газеты «Героическая Красноармейская» Д. Ортенберга, работать в комиссии собрался и писатель В. Ставский, а также некоторые работники штаба.

Писателя В. Ставского было решено включить секретарем комиссии в форме старшины. Но тут возникли непредвиденные трудности — не оказалось нужного размера обмундирования, а солдатская гимнастерка, брюки и кирзовые сапоги, которые были на нем, для этой цели не подходили. В этот же день ничего не удалось сделать, и писатель все-таки остался в старой одежде. Поэтому принять непосредственное участие в предварительной встрече ему не удалось. Он просидел в машине в нейтральной зоне в мучительной досаде на интендантов, довольствуясь лишь тем, что видел, как сошлись представители сторон и повели переговоры. На этой встрече был оглашен состав японской делегации, которую возглавлял генерал-майор Фудзимото.

Вернувшись на Хамар-Дабу, В. Ставский заметил, что их делегацию возглавляет генерал, а нашу — полковник. «Чем же мы хуже?» — шутливо заметил он на встрече с Г. К. Жуковым. Военный Совет, оценивая важность предстоящих переговоров, шифротелеграммой сделал представление в правительство. Наутро 18 сентября полковника М. И. Потапова поздравляли с присвоением ему первого генеральского звания — «комбриг».

Комиссия должна была уточнить пограничную линию, на которой предстояло закрепиться нашим войскам, договориться об обмене пленными, определить порядок вывоза трупов японских солдат и офицеров. Для нас этого не требовалось, так как на японской территории мы не воевали.

Командование советско-монгольскими войсками, руководствуясь указаниями своих правительств, разрешило японской стороне собрать в районе Халхин-Гола трупы своих солдат и офицеров, погибших при вторжении на территорию МНР.

Начавшись 18 сентября, переговоры длились несколько суток. В первый день утро как-то быстро стало пасмурным и холодным. Усиливающийся ветер неведомо откуда нагонял низкие дымчатые тучи, и все ждали, что вот-вот пойдет дождь, поэтому оделись по-осеннему. Широкая солдатская шинель, затянутая ремнем, выдавала тучность фигуры В. Ставского, а манера держаться говорила о том, что в этом человеке мало военного. Японцам не составило большого труда понять, что Ставский далеко не тот «старшина», за которого его выдавали.

Со стороны японцев в работе принимали участие 11 человек, в том числе два полковника, подполковник и два майора. Один из них переводчик Оогэси. «Вначале, — рассказывал В. Ставский, — мы были встречены с любезной учтивостью. Японские солдаты поставили на стол бутылки с водой, конфеты, сигареты. Первым начал разговор Фудзимото. Я заметил, что он хорошо понимает по-русски, так как опережал переводчика, реагируя на мои слова».

При уточнении пограничной линии настроение, японцев резко изменилось. Они считали, что советские и монгольские войска, на момент встречи, занимают часть японской территории, и пытались предъявить свои топографические карты, на которых граница проходила на значительной глубине по территории Монголии, а местами по реке Халхин-Гол. Ложные доводы японцев тут же были опровергнуты. Их топографические карты оказались фальшивыми, заранее составленными для оправдания агрессивных устремлений. Забегая вперед, скажу: М. С. Никишев информировал Г. К. Жукова о том, что X. Чойбалсан, узнав о японских махинациях с топографическими картами на переговорах, сильно возмущался. На приеме, устроенном монгольским правительством в первых числах ноября 1939 года (при вручении правительственных наград Г. К. Жукову и М. С. Никишеву) мне самому пришлось услышать слова негодования по этому поводу из уст монгольского лидера.

Не по нраву пришелся и предложенный нашей комиссией порядок вывоза трупов. Противнику было сказано, выкапывайте их сами и постепенно отвозите, чтобы знать, сколько будет вывезено. В принципе договорились — закончить до наступления морозов, но начало работ не было согласовано. Отложено на завтра.

Второй день переговоров прошел в более холодной обстановке. Японцы стали мрачными, негостеприимными. На тех же столах лежали лишь две пачки папирос.

В результате достигнутого соглашения японцы в течение нескольких дней с 9 до 17 часов увозили трупы своих солдат, где их сжигали, а горсти пепла (с общего костра) отправляли в ящичках в Японию на родину для вручения семьям погибших. Работа проводилась в течение семи суток. Это действовало угнетающе на японских солдат, производивших уборку.

Характерным был еще один момент. Одновременно самураи вели разведку. Вопреки договоренности, в состав похоронных команд они включили своих разведчиков. Японцы пытались использовать все, только бы узнать, что делается в наших войсках и каким вооружением располагают.

Истинное лицо японцев проявилось при обмене пленными. Вот что докладывал Военному Совету начальник политотдела П. И. Горохов: «Мы сдали японских пленных в полном порядке: в новом зимнем обмундировании, чистыми, помытыми, побритыми. А наши пришли оборванные, обросшие...»

Примечательно было и то, что японцев не радовало возвращение на родину, они были удручены и печальны, ибо знали, что дома их ждут большие неприятности.

Так бесславно закончилась вооруженная агрессия японских милитаристов, пытавшихся силой захватить в МНР выгодный плацдарм для обеспечения развертывания своих агрессивных действий против МНР и Советского Союза в дальнейшем. Боевые действия на реке Халхин-Гол, и особенно августовская операция обогатили как нашу, так и Монгольскую народно-революционную армию ценным боевым опытом. Они показали высокие боевые качества советского оружия и военной техники и еще раз продемонстрировали прочность дружбы между народами СССР и МНР, основы которой были заложены еще В. И. Лениным и Д. Сухэ-Батором.

Поражение японского милитаризма на Халхин-Голе имело для него большие последствия. Японская внешняя политика потерпела полнейший провал, что привело к отставке 28 августа 1939 года кабинета Хиранумы, а также руководящего состава японской Квантунской армии. Это поражение были вынуждены открыто признать даже западные буржуазные исследователи. Так, английский историк М. Макинтош подчеркивал, что «Советская победа на реке Халхин-Гол имела важное значение и, пожалуй, во многом повлияла на решение японского правительства не сотрудничать с Германией в ее наступлении на Советский Союз в июне 1941 г.»{44}.