о проекте | карта сайта | на главную

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

 Как в природе, так и в государстве, легче изменить
сразу многое, чем что-то одно.

Фрэнсис Бэкон

взлет сверхдержавы

Глава IV.
1917-1927. Первые камни

Итак, вследствие «своеобразного сочетания исторических условий», первой страной, «вступившей на путь социализма, оказалась Россия, страна экономически и культурно отсталая, хотя в ней и был мощный революционный передовой отряд». Одним прыжком перескочить через картонную республику; через пестрый ворох буржуазных формул, принятых в демократических монархиях и монархических демократиях, — в теории это было прекрасно. А на деле?

Захватив власть, пришлось пускать ее в ход, — и притом немедленно, без малейшей передышки. Огромная государственная машина, перешедшая из рук злобного, обожравшегося шута, после короткой нерешительной задержки в мертвом болоте Временного правительства, — в руки революционеров-творцов, людей пламени и расчета, должна была во что бы то ни стало продолжать свое движение по обширнейшей из стран нашей планеты; со старой жизнью было покончено, новая еще не существовала.

Три колоссальных проблемы: империалистическая война, гражданская война, политическое и хозяйственное устройство страны. Первая из этих проблем не была по-настоящему разрешена даже после Брест-Литовска, даже после прекращения военных действий между «союзниками» и Германией, ибо если главные силы бывших врагов официально вышли из игры, то гражданская война, последовавшая за революцией, была основательно приправлена интервенцией.

Что надо было делать? — Все. Жить день за днем, класть камень за камнем. И притом — все сразу. Одновременно и организовать революцию, и отражать контрреволюционные лавины на всех границах, со всех сторон света, и переделывать бывшую российскую империю, невежественную земледельческую страну (80% крестьян, 70% неграмотных), разоренную, измученную, окровавленную бывшую империю — в великое государство с социалистическим строем (единственным в своем роде, отличным от всех) и передовой экономикой (не менее и даже более мощной, чем в других странах).

Вернемся еще раз к тем дням победы, дням великого начала. Каков был общий баланс, инвентарь страны, взятой большевиками? Чем были остатки России в ноябре 1917 года, в час, когда в Смольном институте Ленину сообщили, что над Зимним дворцом развевается красное знамя и что знамя это стало центром мира?

Империалистическая война 1914 года обошлась России в 40 миллиардов золотых рублей и стоила ей целой трети трудового населения; работа промышленности и транспорта снизилась против 1913 года в пять-шесть раз. Гражданская война, раздиравшая бывшую империю почти на всей ее территории, обошлась в 50 миллиардов золотых рублей. Фабрики и заводы были превращены в развалины, огромная часть общественного имущества — тоже. Поля были вспаханы снарядами, половина годных для посева земель пустовала.

Административный аппарат, народное просвещение, все области государственного управления были дезорганизованы небывалым потрясением и злобой внутренних врагов. Красная армия не имела ни винтовок, ни сапог, ни хлеба. Новому государству предстояло попасть в кольцо блокады и бойкота, а в тот момент оно отбивалось от вооруженного нападения держав. Вглядимся как следует в это грабительское нападение, в эту предательскую, замаскированную войну, славными вожаками которой были гг. Клемансо, Пуанкаре, Ллойд-Джордж, — патентованные палачи народных революций, душители, тюремщики, вешатели народов, старые тигры, старые лисы, старые хищники, победоносно руководившие подавлением всех освободительных движений, вызванных войной 1914 года. Вглядимся в то, что «всеми уважаемый Черчилль», — как недавно напомнил Сталин, — назвал «нашествием 14 государств».

Армия белого авантюриста и царского опричника Колчака получила от французского правительства 1700 пулеметов, 30 танков, десятки орудий. В наступлении Колчака принимали участие тысячи англо-американских, 70000 японских, около 60000 чехословацких солдат.

Шестидесятитысячная армия Деникина была целиком снаряжена и вооружена Англией. Она получила 200000 винтовок, 2000 орудий, 30 танков. Сотни английских офицеров служили в деникинской армии инструкторами и консультантами.

Во Владивостоке союзники предприняли десант в составе двух японских дивизий, двух английских батальонов, 6000 американцев, 3000 французов и итальянцев.

На гражданскую войну в России Англия потратила 140 миллионов фунтов стерлингов и (расход для международных авантюристов менее обременительный) — 50000 солдат.

С 1918 по 1921 год Англия и Франция не переставали убивать русских граждан и разорять Россию. Отметим на полях лишь следующий факт: еще в конце 1927 года над восстановлением разрушений, произведенных визитом западной цивилизации в одном только нефтяном районе Кавказа, трудилось 450 инженеров и 17000 рабочих.

Разрушения, произведенные в России чудовищной интервенцией европейских держав и Америки, исчисляются приблизительно в 44 миллиарда золотых рублей.

Вспомним, что еще в 1921 году, — три года спустя по окончании войны, — французский адмирал Дюмениль, обосновавшийся в России, открыто покровительствовал врагам советского правительства{9}. Вспомним, что президент Французской республики г. Мильеран (который мог бы быть также президентом всех ренегатов мира) и другой президент Французской республики г. Думерг (старый первосвященник, еще недавно грабивший французов, изливаясь в иеремиадах и одновременно протягивая фашистам свою левую — демократическую — руку) — эти господа решились на то, чего все-таки не позволили себе ни Англия, ни Турция: они официально признали Жордания и Чхенкели, выгнанных из Грузии, — одного как главу, другого как посла этой страны. Вспомним, что официальная Франция, претендующая на звание лояльной и демократической страны, признала Колчака и собиралась признать Врангеля преемником царя.

Вспомним, что белогвардейцы сконцентрировались во Франции, что они устроили там вооруженное государство в государстве, что французские власти, изгоняющие иностранных рабочих за участие во всякой манифестации, не носящей правительственного или религиозного характера, фабрикующие специальные законы, чтобы изгонять иностранных рабочих также и без всякой причины, — попустительствовали белогвардейцам, открыто развертывавшим во Франции всевозможные организации и военные формирования. Эти царские наемные убийцы устраивали вооруженные парады под Триумфальной аркой, — и они же направили руку белого убийцы Горгулова (президент Думер был, по мнению белогвардейцев, недостаточно враждебен по отношению к Советскому Союзу). Что касается врангелевцев, то они пользуются самым сердечным гостеприимством на Балканах, особенно в Югославии, где они в полном вооружении и даже в мундирах ждут благоприятного момента, чтобы двинуться в поход за святое дело восстановления реакции. (Совсем недавно Югославия упрекала Венгрию в том, что та содержит на своей территории школы убийц; вряд ли она имеет право на подобные упреки. В лучшем случае она могла бы упрекнуть Венгрию в том, что та конкурирует с нею).

Раз уж мы заговорили об этом, коснемся в своем очерке и нескольких последующих лет, чтобы яснее была картина возмутительных систематических посягательств, на которую теперь у нас стыдливо накидывают покрывало. Как будто история — благовоспитанный салон, где лучше не говорить о таких грязных вещах, чтобы не довести почтенное общество

до тошноты.

Вредительство в возрождающейся промышленности, которую с такими сверхчеловеческими усилиями поставил на ноги Советский Союз, было возведено в степень международной организации, где принимали участие важные господа, — офицеры, инженеры, агенты, дипломатия и полиция великих держав. Сколько подпольных махинаций, сколько тайных заговоров! У меня до сих пор рябит в глазах от массы фотографий и документов, которые мне лично довелось увидеть. На протяжении долгих лет не было такого уголка Советского Союза, где, слегка только поискав, мы не открыли бы бацилл английского, французского, польского, румынского шпионажа и вредительства, тесно связанных с белогвардейской чумной заразой. И кое-что от этого еще остается. Те самые люди, которые в обессиленной, только что освободившейся России взрывали мосты и остатки заводов, которые сыпали наждак в машины и выводили из строя последние паровозы, — в 1933 году подсыпали толченое стекло в продукты, которыми торговала рабочая кооперация, а в декабре 1934 года подослали одного из своих агентов, чтобы он выстрелом сзади убил Сергея Кирова — в Ленинграде, в самом Смольном. В Советской стране еще до сих пор раскрываются змеиные гнезда, выводки убийц и террористов, пробирающихся в советские пределы из Финляндии, из Польши, из Латвии, где они кишмя кишат. И преступления всех этих гадов, подстрекаемых «истиннорусской» белогвардейской прессой и другими организациями профессиональных убийц, лицемерно комментируются в благонамеренной широкой печати.

Что же сказать о свирепых Рокамболях из Интеллидженс Сервис, покрывающей весь мир сетью британского шпионажа, которая стоит миллионы фунтов стерлингов, — этом интернационале шпионов, провокаторов, развратителей, взломщиков и убийц. Приведем первый попавшийся пример ее наглой и ядовитой пронырливости. В предисловии к переводу одного из докладов Сталина г. Жорж Валуа, член «Аксион франсэз», ныне разошедшийся с этой организацией, рассказывает (совершенно не представляя себе, какой вопиющий факт он публикует ради того, чтобы доказать, будто Ленин был о нем хорошего мнения), что один агент Интеллидженс Сервис пробрался на заседание советского правительства в самый центр высшей руководящей организации, что этот агент послал отчет английскому правительству, это последнее передало его французскому правительству, а оно (в лице г. Пуанкаре) сообщило содержание отчета главе французских роялистов и великому визирю претендента на французский трон, г. Леону Додэ, — таким образом, с этим документом ознакомился и Жорж Валуа, входивший тогда в «Аксион франсэз».

Всеобщая потребность в дискредитации социалистического государства, моральная необходимость облить грязью этот живой вызов империализму, — все это породило настоящий потоп лжи и клеветы. Мы не станем копаться в этой куче нелепых и мерзких выдумок. Это заставило бы нас выйти за пределы книги. Отметим только, как нечто более серьезное, чем эти идиотские сплетни (от которых все же что-то остается в сознании современников), существование в Центральной Европе великолепно организованных контор и мастерских для фабрикации сенсационных антисоветских фальшивок, имеющих целью дискредитировать новое государство в глазах правительств и общественного мнения великих держав. Этот факт общеизвестен; впрочем, он торжественно подтвержден с трибуны Палаты общин одним крупным деятелем (который не имел другого выхода).

Фальшивое «письмо Зиновьева» очень сильно повлияло на развитие англо-советских отношений. Другой фальшивкой воспользовался палач Болгарии Цанков, чтобы, спекулируя на призраке красной опасности, получить от держав-победительниц (для побежденной страны!) разрешение увеличить армию для кровавой расправы с народом.

Само собою разумеется, великий прецедент полного преображения царской России перепугал реакционеров, особенно реакционеров так называемого демократического типа (на этот раз они, поистине, сбросили маски). Но все же можно удивляться, что столько искренних французских либералов заняло по отношению к революционной России такую же позицию, какую в 1789 году Англия занимала по отношению к революционной Франции. Можно удивляться, что столько людей выдающегося интеллекта сохраняют царственную тупость перед лицом общественных событий такой глубины и размаха. (И это называется у нас идейным прогрессом).

Какое странное впечатление производили среди всей этой ненависти, среди этого развала, среда всех этих проклятий голоса, подобные, например, голосу никому тогда неизвестного журналиста Буллита: настанет день, когда все люди нашего времени будут оцениваться в зависимости от того, насколько они понимали и поддерживали великую борьбу Красной России.

Да, настанет такой день. А пока что —

«Я мог бы вам рассказать некоторые факты из жизни рабочих в 1918 году, — говорит Сталин, — когда целыми неделями не выдавали рабочим ни куска хлеба, не говоря уже о мясе и прочих продуктах питания. Лучшими временами считались тогда те дни, когда удавалось выдавать рабочим Ленинграда и Москвы по восьмушке фунта черного хлеба, и то наполовину со жмыхами. И это продолжалось не месяц и не полгода, а целых два года».

В таком положении находились люди, окруженные со всех сторон капиталистическим зверинцем и вынужденные драться во всех пунктах и на все стороны. Надо было делать все.

Нет, больше: все переделывать заново. Это вдвое труднее.

В момент, когда власть была в руках, но руки были еще заняты белогвардейцами и интервентами, могло показаться благоразумным сделать кое-какие временные уступки, чтобы как-нибудь смягчить ужасающую экономическую разруху Экономика была тяжело больна, и потому не следовало ли пойти на ту или иную комбинацию, позволяющую добиться постепенного подъема путем известного использования старого механизма, наличного буржуазного аппарата?

Уладить самое неотложное, обеспечить только обороноспособность — и жизнь, — а потом уж завершить политическое строительство и взяться за экономическую переделку страны. Такой выход напрашивался сам собою.

Да, экономически он напрашивался, но политически был недопустим. Так могли бы поступить только торопливые мелкие дельцы, но не социалисты — строители нового мира.

Да, это имело видимость здравого смысла. Но революционная мудрость выше такого здравого смысла. Она видела дальше. Она видела, что в тот момент пойти на компромисс — значило бы сунуть руку в колесо машины, которая затянет целиком. И она решила, что даже в таком отчаянном положении надо, прежде всего, добить политические и социальные остатки прошлого, раз и навсегда сломать старый аппарат и ни в коем случае, ни с какой стороны не приспосабливать в нему новое общество. Иными словами — мы сами почти уничтожены, но мы должны уничтожать дальше!

Это решение было гениально в своей смелости и имело естественным результатом драматическое развитие событий.

Ведь буржуазия просто не могла себе представить, что ее время уже прошло. Власть капитализма прорвана на огромном пространстве всего старого материка? Этот факт не умещался в буржуазном сознании. И, действительно, никто, кроме революционных бойцов, в революцию не верил.

Воззвания правительства, столь отличающегося от всех прочих правительств, так резко рвавшего со всеми царизмами прошлого, со всеми царизмами (или их либеральными суррогатами) настоящего, наталкивались на скептицизм и инертность ... »Даже газетчики, и те не хотели брать всерьез основные революционные мероприятия рабочего правительства ... — говорилось на IV конгрессе Коминтерна (1922), — каждая фабрика, каждый банк, каждая контора, лавка, приемная адвоката — были крепостью против нас ...».

Таким образом, жгучий вопрос спасения революции вставал вновь во всей остроте. Революция должна была показать свое лицо, показать свою силу. Разгром русской буржуазии не был еще завершен. Победа еще не была целиком в руках победителей.

Итак, несмотря на все трудности, довести революцию до конца! Полностью разгромить буржуазию, сжечь все мосты (разрушать — значило и созидать). Взять в свои руки и экспроприировать все целиком: торговлю, промышленность, — все!

Это значило: сознательно осложнить и обострить обстановку боя, почти наверняка умножить нищету, потребовать от населения таких усилий, которые, казалось, превосходили все человеческие возможности, — и, в частности, вызвать недовольство среди крестьян. И все же там, где узкие, посредственные политики, конечно, поспешили бы пойти на компромисс, который в конечном счете только укрепил бы буржуазию, — люди Октября сломали все. Непомерно было разрушение, — но они пошли еще дальше в окончательном разрушении старого. Защищая себя, развертываясь вглубь, революция не оставляла камня на камне.

В рядах партии ощущалось беспокойство; известные колебания проявлялись даже в руководящей верхушке. Пример: бывший крупный промышленник Уркварт предлагает взять в концессию отнятые у него уральские заводы. Каменев и Зиновьев (приступ паники!) считают нужным пойти на уступку. Сталин — против, Ленин — тоже против, но он взвешивает. Вызвали Бела Куна, работавшего тогда на Урале, чтобы он ознакомил Центральный Комитет с настроением местных рабочих и служащих. Они относились к концессии отрицательно; концессия была для Уркварта лишь средством снова сесть на коня, а республике несла не столько выгоду; сколько ущерб ее независимости. На совещании, где должен был решиться вопрос, Зиновьев и Каменев всячески пытались добиться выступления Сталина против концессии, сторонниками которой они были (чтобы затем разбить его, — позже они в этом сами признались). Но Сталин отказался говорить, пока не будет заслушано мнение уральцев. Это мнение было изложено Бела Куном, — и в результате концессия провалилась. Соблазнительная приманка была отвергнута.

После яростного разрушения буржуазного механизма был введен «военный коммунизм», — хозяйственный порядок, при котором использовалась лишь часть экономических возможностей, имевшихся у государства: «грубый централизованный аппарат для того, чтобы извлечь из промышленности, расшатанной войной, революцией и саботажем, самые необходимые продукты для Красной армии и для городов, которым угрожала голодная смерть».

Нужен был хлеб, — пришлось «взять все излишки у крестьян». Система государственного нормирования потребления, режим «осажденной крепости».

Итак, последними толчками Октябрьского землетрясения все остатки власти буржуазии были действительно и до конца уничтожены, отброшены в прошлое, — примерно в то же время, когда были выкинуты за пределы страны основные силы белогвардейцев и интервентов. На развалинах хозяйства остались только революция и мир. Но экономическая жизнь агонизировала, промышленность и торговля катились вниз. Присоединилась стихия: в наиболее плодородных областях России разразился один из самых ужасных неурожаев последнего времени, вызванный исключительной засухой. Крестьяне, добровольно или по принуждению кое-как обеспечивающие снабжение невиданной войны, были запуганы, недоверчивы, а зачастую и враждебны. Кое-где происходили восстания (1921 год).

А колоссальная поддержка, на которую так надеялись, которую так жадно высматривали каждый день на горизонте, — мировая революция — не приходила. Что же делал международный пролетариат? Он проявлял некоторую активность, но безрезультатно; или же, как в Венгрии, терпел поражение, — правда, его вернули к вековому рабству только штыки Антанты; а германский пролетариат, на который возлагалось всего больше надежд, был расстрелян (правда, пулеметами г. Клемансо).

Надо было справляться самим, и людям 1919 года — солдатам II года Республики — пришлось убедиться в том, что советское государство вынуждено строить свое хозяйство собственными силами.

Военный коммунизм изживал себя, и потому необходимо было немедленно найти какую-то новую переходную форму экономики — на тот период, пока политическая борьба на Западе и во всем мире тоже неизбежно принимала переходную форму частичных требований и единого фронта.

В таких условиях советское государство сочло возможным спокойно сделать то самое, на что оно два года назад не соглашалось никакой ценой: от методов военного коммунизма оно перешло к методам торговли — ввело новую экономическую политику (нэп).

У нас на Западе нэп поняли неправильно, а многие ошиблись в нем, и очень грубо (например, г. Эррио). Вообразили, будто нэп — это поспешное отступление большевиков: они, мол, сначала необдуманно увлеклись национализацией, а потом увидели, что она нежизнеспособна. Ничуть не бывало: как уже говорилось выше, большевики считали, что доведение не вполне завершенной революции до конца есть, для организаторов большого размаха, совершенно правильный путь. Они отлично знали, что, действуя таким образом, они увеличивают затруднения и обостряют экономическую разруху Но только до конца расчистив политический плацдарм, они сочли возможным допустить известные уступки в области экономики. «Разница между революционерами и реформистами, — говорил в то время один человек, не всегда говоривший таким образом (Троцкий), — состоит в том, что революционер допускает реформизм лишь после захвата власти пролетариатом». Формула молодой советской власти была такова: «Если надо, мы будем делать уступки, но только тогда, когда мы станем хозяевами, не раньше».

И вот по отношению к крестьянам «изъятие хлебных излишков» (система чрезвычайно взрывчатая) было заменено продовольственным налогом, причем была разрешена свободная торговля излишками. Было приведено в порядок денежное обращение. Приняты меры к укреплению рубля. Государственные предприятия перешли на хозяйственный расчет. Ставки заработной платы были приведены в соответствие с квалификацией и производительностью труда. И, так как в руках государства оказалось столько предприятий, что управлять всеми оно само не могло (национализированы были все предприятия), то некоторые из них были на известных условиях сданы в аренду частным предпринимателям.

После перехода к этой политике (1922), когда большевиками, как мы видим, было сделано немало уступок, положение восстановилось по следующим основным линиям. Государственные железные дороги (63000 километров рельсового пути, 800000 рабочих и служащих) уже достигли трети довоенного грузооборота. В деревне 95% пахотной земли, по закону принадлежавшей государству, находилось в хозяйственном пользовании (т.е., в сущности говоря, — несмотря на установленные сроки и некоторые повинности, — «во владении») крестьян, обложенных натуральным продовольственным налогом. Урожай к тому времени достиг трех четвертей довоенного, и крестьяне сдали триста миллионов пудов продналога. Все промышленные предприятия принадлежали государству, но из их числа государство оставило в своих руках лишь 4000 (правда, с миллионом рабочих), а другие 4000 предприятий (мелких, с общим числом рабочих в 80000 человек) были сданы в аренду. В области внутренней торговли формировался и развивался частный капитал. На его долю приходилось 80% всего оборота внутренней торговли. Внешняя торговля осталась монополией государства и давала четверть довоенного ввоза и одну двадцатую довоенного вывоза.

Рынок был восстановлен, но сдвиг вправо осложнял политическое положение рабочего государства. Наряду с «социалистическим укладом» возникал теперь (особенно в деревне) и новый «капиталистический уклад». Надо было серьезно защищаться.

В намечавшейся борьбе орудием в руках пролетариата являлись важнейшие производительные силы страны. На рынке государство одновременно было самым мощным собственником, покупателем и продавцом, кроме того в руках пролетариата была политическая власть (и прежде всего — налоговый аппарат, который представлял собою очень важное орудие в борьбе между государственной промышленностью и частной). На стороне буржуазии — умение, навыки и связи с иностранным капиталом. (Доклад на IV конгрессе Коминтерна).

Начинался поединок совершенно исключительного значения, — поединок, связанный с неисчислимыми последствиями социального и морального порядка. В аграрной России и для той, и для другой стороны основной целью было завоевание крестьянского рынка. Крестьянство, беднейшая, эксплуатируемая часть которого помогала развитию революции, в то время относилось к революционерам недоверчиво: землю они отдали крестьянам, но хлеб брали себе. Русский крестьянин, практичный, но близорукий, уже выказывал признаки серьезного сопротивления. В деле смычки с деревней нэп сыграл огромную роль: он открыл до известной степени дорогу частной инициативе и частным интересам, введя новый порядок, не имевший ничего общего с прежними грубыми реквизициями, вся тяжесть которых ложилась на деревню.

Большевики, — люди, о которых меньше всего можно сказать, что они не видят будущего, — отлично понимали, что вся судьба социалистического государства зависела от производственно-экономических отношений между городом и деревней (ведь и сама-то революция могла осуществиться только потому что крестьянство в целом приняло ее, — частично поддерживая, а частично сохраняя нейтралитет).

Но, открыто и ясно провозглашая это и даже намечая некоторые вехи великого и необходимого союза, новые хозяева временно откладывали большие планы тяжелой промышленности, электрификации и т.д., а также задачи планомерной организации хозяйства и великих государственных работ. Необходимо было укрепить революцию, а для этого пройти через период скромных планов, произвести насущный ремонт, подготовить пути. По мере возможности охватывали деревню кооперативной сетью и открыто заявляли, что страна находится на дороге от капитализма к социализму, хотя и «несравненно ближе к отправной точке, чем к цели».

В Москве торжественно провозглашали: государство дает промышленные концессии и заключает коммерческие сделки лишь постольку, поскольку ни то, ни другое не может подорвать основ его экономики.

Помните ли вы, милостивые государи и милостивые государыни, какие усмешечки и даже хохот вызывали подобные заявления в благомыслящих кругах? Люди, упрямо говорившие: «Верьте большевикам!» — находились в довольно неприятном положении. «Хе-хе, вот и докатились ваши ужасные революционеры! — потешалась мещанская мудрость. — Ясно, это первый шаг назад, это возврат к добрым, старым капиталистическим порядкам. Начало конца всех этих сумасшедших социалистических экспериментов!»

Когда в 1921 году в Италии состоялась встреча между Чичериным и представителем Франции г. Кольра, этот последний грубо оборвал речь народного комиссара по иностранным делам и заявил ему; что большевики, доведшие экономику своей страны до полной разрухи, не имеют права рассуждать о проблемах экономической политики. Не имея чести быть лично знакомым с г. Кольра, я все же утверждаю, что он — дурак. Его вульгарное суждение могло бы иметь хоть какое-нибудь значение, хоть какой-нибудь смысл лишь в том случае, если бы, взяв страну в свои руки, большевики могли сразу применить свои экономические методы, — а ничего подобного не было! Но глупости говорил не один г. Кольра. (Пока не стало ясно, «кто смеется последним», — многие торжественно изрекали нелепости, которые мы еще пришпилим им на спину).

«Государство не позволит подрывать основы своей экономики». Не трудно, конечно, понять, что наши западные консервативные республиканцы, наши политические фокусники просто представить себе не могут, чтобы были на свете политики, строго выполняющие свои обещания, идущие своей дорогой. Это еще что? Должно быть, очередное чудачество этих восточных оригиналов! Быть может, в конце концов, они переделают свою политику на свой лад. Но, во всяком случае, когда эти честные люди громко и твердо заявили: «Мы не позволим себя надуть», — они сказали правду. И они поступили еще честнее, заранее предупредив о своих намерениях.

«Докатились?..» Нет, г. министр, нет, г. барон, ни до чего они не докатились. И вот ваши буржуазные физиономии уже начинают карикатурно вытягиваться. Прошло немного лет, и всякий смог убедиться, что большевики полностью осуществляют свои намерения, вновь берут в руки все предприятия, постепенно сокращают долю частного капитала — и из того периода хозяйственного строительства, который отмечен названием «нэп», выходят безусловными победителями. Компромисс между капитализмом и социализмом, между частным и общественным хозяйством, — это вынужденное сожительство, — был действительно кратковременным: зарево нэпа, ослепившее мировой капитализм, оказалось на деле недолговечным заревом горящей соломы, а сам нэпман уже превратился в пережиток, годный только для театральной сцены, где он является красочным типом отжившей исторической эпохи.

Таков оппортунизм, таково его значение. Величие Ленина и его ближайшего соратника, работавшего рука об руку с ним среди зыбкого хаоса, — в том, что они были проникнуты духом реалистического оппортунизма. Если вас спросят: «хорош оппортунизм или плох?», — не отвечайте. Ответить на этот вопрос вы не можете. Оппортунизм, — это слово я, конечно, беру не в том отрицательном смысле, в каком оно часто употребляется, а в смысле общем, — может быть и плох, и хорош. Он может подготовлять победу; он может подготовлять и поражение. Пользоваться тем, что он может дать, — должно; пренебрегать этим — преступно. Случаются такие обстоятельства, когда сектантская прямолинейность оказывается лишь боязнью ответственности. Когда все кругом трещит и валится, бывает очень удобно оставаться непоколебимо стопроцентным и хранить чистоту своих риз. В других же случаях надо обладать тиранической непримиримостью, — отступать нельзя. Надо уметь быть честным; когда долг принимает сложные формы, — для того, чтобы выполнить его до конца, не всегда достаточно одной доброй воли. В 1921 году название оппортунистов в дурном смысле слова заслужили не те социалисты, которые поддерживали нэп, а те, которые восставали против него.

Ибо они жертвовали будущим ради настоящего, тогда как подлинное содержание понятия «оппортунизм» состоит в том, чтобы жертвовать настоящим ради будущего. Оппортунизм Ленина и Сталина, — как и всех великих стратегов, — это шаг назад, два шага вперед. Но у неумелых и напуганных людей, у спотыкающихся социалистов, сознательно или бессознательно ищущих в оппортунизме прикрытия, оппортунизм — это шаг вперед, два шага назад.

Марксизм учит нас: слово — это только слово, само по себе оно ничего не стоит. Лозунги имеют лишь то значение, в каком они применяются, и между двумя явлениями, грамматически обозначаемыми одинаково, может быть пропасть. Марксизм есть абсолютный релятивизм. В конечном счете, он представляет собою создание самих марксистов. (Даже не создание Карла Маркса. Маркс — великий человек не потому, что он носит это имя, а потому, что он был последовательнейшим из марксистов).

Тот самый человек, который с 1903 по 1912 год всеми средствами, с небывалым упорством, «непонятным» для многих его товарищей, стремился расколоть на две части гонимую, преследуемую самодержавием революционную партию, — и действовал так именно потому, что партии были необходимы все ее силы, — этот человек теперь, когда партия добилась победы, допустил, чтобы она в ряде пунктов применяла буржуазные методы. Если вы думаете, что здесь есть противоречие, то вы ошибаетесь: Ленин, диктатор фактов, был прав и в том, и в другом случае.

Вот что Ленин называл кривизной прямой линии. Эта прекрасная и могучая формула не означает никаких арабесок, зигзагов и вывертов, Нет, она заставляет вспомнить о прямизне параллелей, огибающих земной шар, или о кривизне пространства по Эйнштейну.

И в этих условиях надо было как можно скорее отправиться в великий решительный путь. Провести хозяйство через все необходимые этапы в русло социализма, систематически развивать его.

Через год после введения нэпа, в 1922 году; Ленин заявил на XI съезде партии, что «отступление кончилось, дело теперь в перегруппировке сил». И добавил: «гвоздь положения — в людях, в подборе людей». После XI съезда Сталин был избран генеральным секретарем ЦК Российской коммунистической партии. Он немедленно организовал силы партии, пожалуй, можно даже сказать, реорганизовал партию для работы над построением социалистической экономики страны.

Положение оставалось грозным. Западные правительства все еще держали за пазухой нож. Попытки добиться от них чего бы то ни было кончились неудачей, — кроме Скандинавских стран и Германии. С последней был заключен Раппальский договор, создавший известную солидарность (солидарность в беде). Генуэзская конференция с другими странами провалилась. Предлогом к ее срыву послужил отказ большевиков от царских долгов. Европейские державы в это время были заняты восстановлением своего расшатанного войною хозяйства, — восстановлением за счет 90 миллиардов франков, взятых в долг у Соединенных Штатов (не считая военных займов). А несколько позже вышеозначенные великие державы в один прекрасный день блистательно отказались платить долги США, проведя сенсационное разграничение между деньгами, которые следуют им, и деньгами, которые следуют с них. О своих долгах они решили официально забыть, все свои долговые обязательства зачислить в категорию бумажного хлама. При этом они не имели тех моральных оснований, какие имела, отказываясь от царских долгов, советская власть. А эти основания были, повторяем, еще до войны торжественно провозглашены даже самыми умеренными русскими общественными деятелями. Царские займы были заключены деспотическим правительством исключительно ради своих собственных интересов и для подавления народа. Всякий согласится, что есть разница между революционным правительством, отказывающимся отвечать за расточительство царя, врага своих подданных, — и правительствами, отказывающимися от собственной подписи (после весьма основательного выжимания репараций из побежденных).

Большинство советских граждан питалось пшенной кашей, в то время как кучка нэпманов жирела вовсю; ответственные работники падали в голодный обморок на работе от недоедания. В такой обстановке начиналась работа по созиданию будущего.

Работа умная. Работа, имеющая целостную перспективу. Прежде всего необходимо было наметить основное направление. Тут марксистская теория и марксистская практика получили астрономический размах. Они шли рука об руку, ибо только теория может научить практику, каким образом заложить фундамент на том месте, где нужно. Теория намечает траекторию от начальной точки к конечной. Если теория правильна, она посылает радиоволны в будущее. Сталин повторяет вслед за Лениным, что теория есть мощный рычаг событий. Всякому, кто видел Сталина за работой, известно, что характернейшая его черта — это уменье охватывать положение одновременно в целом и в частностях, выдвигать более существенное на первый план, заострять все внимание на том, что в данный момент наиболее важно.

Следует отметить, что когда такие знатоки дела, как Куйбышев, который был председателем Госплана, говорят о работе Сталина, то они никогда не говорят просто — он сделал то-то и то-то, а всегда добавляют: он сделал это вовремя.

Первый животрепещущий вопрос, который надо было разрешить, — крестьянство. В Советской стране крестьянский вопрос был и все еще остается сложнейшим.

Прежде всего, — не следует забывать, что для тогдашней России характерны были две черты: во-первых, это была страна аграрная, во-вторых — отсталая. Пространство, словно вехами отмеченное по краям Петроградом, Одессой, Тифлисом, Владивостоком, Архангельском, до революции оставалось беспорядочной и неслаженной феодальной страной, — она расстилалась вокруг декоративного Кремля с его алмазными коронами и иконостасами, по ее дорогам с блеском уносились кутить за границу великие князья и богатые баре. Половина земли принадлежала еще вчера 18000 дворян, а другая половина — 25 миллионам крестьян. Несообразность такого положения сказывалась на всем. Крайне отсталая промышленность была сосредоточена в нескольких довольно крупных центрах и почти наполовину (43%) зависела от иностранного капитала.

Но современное государство может расти только на основе промышленности. И именно на основе промышленности надо было превратить великое пространство в великую страну.

Даже с точки зрения интересов крестьянства? Да, даже с точки зрения экономического и политического развития крестьянства: только при помощи индустрии можно было разрешить проблему социалистической перестройки деревни.

Итак, «центр тяжести» народного хозяйства «переместился теперь в сторону индустрии» (Сталин). Это легче сказать, чем сделать, когда перед тобою безбрежным океаном расстилаются голые степи, поля и леса. Но без этой смелости перед чистым листом бумаги — начать было нельзя.

Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование, — вот в чем суть, основа нашей генеральной линии.

Так говорит Сталин.

Мысль его, — а это и ленинская мысль, — такова: мало сказать, что партия должна идти по пути развития промышленности. Надо еще выбрать определенные отрасли индустрии. «Не всякое развитие промышленности представляет собой индустриализацию. Центр индустриализации, основа ее, — провозглашал Сталин, — состоит в развитии тяжелой промышленности (топливо, металл и т.п.), в развитии, в конце концов, производства средств производства».

А это значило развивать то, что в момент, когда произносились эти слова, было равно почти нулю, — в результате отсталости за последние столетия, разрушений, перенесенных за последние годы, а отчасти и сдвигов, произведенных в архитектуре экономических планов введением пока еще необходимого нэпа.

Но указание Ленина было ясно: «Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, — я уже не говорю, как социалистическое, — погибли». То же самое говорил по поводу тяжелой промышленности и Сталин.

Здесь надо открыть скобки и привести некоторые дополнительные соображения. В самом деле, индустриализация — это политика, рассчитанная на длительный срок, которая вовсе не напрашивалась сама собою с первого взгляда. Напротив. Более рациональным казался совсем другой выход: начать — поскромнее — с восстановления и развития легкой промышленности (текстильной, пищевой, предметов широкого потребления), накормить и одеть население, удовлетворить неотложные общественные нужды, дать ответ на наиболее острые и настойчивые требования ... Ведь средний человек, многоликий аморфный гражданин, колосс, рыхлый, как снежная баба, всегда предпочитает «начинать с начала».

И вот снова возник конфликт (лишь недавно разрешившийся) — между логикой, уткнувшейся носом в землю, и логикой гигантских масштабов, между дальновидными людьми, несущими тяжесть заботы о будущем, и пустыми близорукими людишками.

Начинайте с маленького, а потом уже переходите к большому — говорили людишки. — Этим вы уменьшите общественные жертвы, сократите период лишений, успокоите жалобы, облегчите внутреннее умиротворение страны. Стоит ли очертя голову браться за строительство гигантов, когда кругом деревня, стоит ли стремиться к мировым рекордам, когда не хватает самого необходимого?

Но:

Ваша точка зрения неправильна, товарищи!

И логика, и уверенность в будущем отвечают и разъясняют устами Сталина: да, если бы мы начали с легкой промышленности, мы могли бы дать городскому и сельскому населению некоторые непосредственные блага. А что дальше? Только тяжелая промышленность может послужить основой индустриального обновления страны. Только развитие тяжелой индустрии откроет нам возможность коллективизации деревни, этого великого социалистического преобразования.

«Смычка нужна нам для того, — говорит Сталин, — чтобы приблизить крестьянство к рабочему классу, перевоспитать крестьянство, переделать его психологию индивидуалиста, переработать его в духе коллективизма и подготовить, таким образом, ликвидацию, уничтожение классов на базе социалистического общества ... А как переработать, переделать крестьянина? Его можно переделать, прежде всего, и главным образом, на базе новой техники, на базе коллективного труда».

«Либо мы эту задачу разрешим, — и тогда окончательная победа обеспечена, либо мы от нее отойдем, задачи этой не разрешим, — и тогда возврат к капитализму может стать неизбежным явлением».

А, кроме того, существует задача защиты отечества, — она требует развития тяжелой промышленности. Защита отечества священна. По своему трактует это понятие капитализм, только в свою пользу Но это не значит, что мы не можем вернуть этому свой истинный смысл. Защита отечества ненавистна там, где она означает грабежи, захваты, «я — господин, ты — раб», где она означает разорение и самоубийство, первый этап государственной агрессии. Но она важнее жизни там, где она означает этап прогресса, освобождение от рабства, острое недоверие к хищническим державам, ищущим только предлога, только способа сфабриковать предлог, чтобы раздавить живой социализм (а они столько раз повторяли чрезвычайно конкретные попытки в этом направлении, что будет несправедливо сомневаться в их намерениях). Здесь долг обороны исключает преступное доверие к капиталистическим державам, в нем воплощена воля к тому, чтобы заря русской революции была действительно зарей.

Когда через несколько лет Сталин, подводя общие итоги, сказал, что первой основой советского государства является союз рабочих и крестьян, а второй — братство национальностей, он добавил, что третья основа советской власти — это Красная армия.

Итак, — пользуясь излюбленным выражением людей, превращающих в Советском Союзе абстракцию в конкретную действительность, — тяжелая индустрия есть «основное звено».

Но развивать тяжелую промышленность — это еще не все. Задача усложнялась необходимостью двигаться быстро. Слишком долгие сроки лишили бы победу смысла, повлекли бы за собою страшные опасности. Медлить с окончанием колоссальных строек — значило бы рисковать. Итак, — ускоренные темпы!

И вот сразу возникает новое неумолимое препятствие: не хватает техников и техники, — т.е. машин и людей одновременно. Мучительное затруднение с техническими кадрами тоже пришлось разрешать героическими, необычными средствами. «Перед нами, — разъяснил позже Сталин (разъяснил совсем недавно, — я услышал эти его слова по радио, когда правил корректуру этой книги), — стояла дилемма: либо начать с обучения людей в школах технической грамотности и отложить на 10 лет производство и массовую эксплуатацию машин ... либо приступить немедленно к созданию машин ... чтобы в самом процессе производства и эксплуатации машин обучать людей технике, выработать кадры. Мы выбрали, второй путь ... Правда, у нас наломали за это время немало машин. Но зато мы выиграли, самое дорогое — время и создали самое ценное в хозяйстве — кадры ... Издержки и перерасходы, поломка машин и другие убытки окупились с лихвой». Новая полная победа мудрой и прозорливой большевистской настойчивости. Мы «победили — это верно», — говорит Сталин в 1935 году.

Но в свое время эта ломка, связанная с разрушением старой системы подготовки кадров, приходилась по вкусу не всем, — даже в ответственных кругах. Нашлись люди, которые смотрели на все это косо. Сталин преследует и громит этих «партобывателей в туфлях, халате и ночных колпаках, которые к вопросам социалистического строительства подходят с точки зрения интересов своего собственного, тихого, мирного и безмятежного существования».

И вот в тумане будущего, клубящемся над развалинами настоящего, возникают гигантские индустриальные силуэты. Там, впереди, за пределами будничного первого плана, на котором торчат одни развалины, — облака и отсветы принимают форму станков, домен, плотин и подобных черным радугам мостовых пролетов. В степях и плодородных пустынных просторах полей проступают, как куски фотомонтажа, заводы, комбинаты заводов, города. Вокруг оазисов науки, вокруг социалистической гармонии человеческих скоплений, на возделанных полях, разбитых на квадраты и ромбы, по многокилометровым радиусам взад и вперед движутся тракторы. А по всей карте страны — густая ткань рельсов и автодорог ...

Развертывание строительства должно было начаться по окончании гражданской войны и двигаться крупными, продуманными, рассчитанными этапами. 1921, 1925, 1927.

Очень деятельно поддерживается развитие потребительской кооперации, — особенно в деревне. Кооперативы существовали в России давно. Необходимо было форсировать возникновение новых и рост старых. «Кооперация — столбовая дорога к социализму». Несомненно, что кооперация усиливает коллективизм в сознании людей, создает атмосферу общности интересов, вводит навыки социализма в практическую арифметику жизни. Кроме того, потребительская кооперация помогает постепенно вытеснять частную торговлю, сводит к нулю роль частных посредников: ведь она сама служит посредником между государственными трестами и потребителем. Позже начнется широкое развертывание кооперации производственной.

Одновременно правительство провело целый ряд мероприятий по рационализации, экономии, борьбе с потерями, повышению доходности, укреплению трудовой дисциплины.

...Но все это по-настоящему стало плотью и кровью лишь в связи с планом электрификации.

Электрификация была тем живым корнем, которым связывался с землей весь гигантский план индустриализации. Ленин, которому ясно было будущее, видел, какая роль предстоит электрическому току — видел в тот момент, когда никто этого не мог видеть, — когда потихоньку шел своим порядком нэп, когда еще не закрылись раны истерзанного народа и в полном разгаре была пляска контрреволюционных надежд буржуазии.

Эту идею, возникшую из самой земли, назвали словом: ГОЭЛРО (Государственная комиссия по электрификации России).

«Последние три дня, — писал Сталин Ленину в марте 1921 года, — я имел возможность прочесть сборник «План электрификации России». Болезнь помогла (нет худа без добра!). Превосходная, хорошо составленная книга. Мастерский набросок действительно единого и действительно государственного хозяйственного плана без кавычек. Единственная в наше время марксистская попытка подведения под советскую надстройку хозяйственно отсталой России действительно реальной и единственно возможной при нынешних условиях техническо-производственной базы.

Помните прошлогодний «план» Троцкого (его тезисы) «хозяйственного возрождения» России на основе массового применения к обломкам довоенной промышленности труда неквалифицированной крестьянско-рабочей массы ( «трудармии»). Какое убожество, какая отсталость в сравнении с планом ГОЭЛРО! Средневековый кустарь, возомнивший себя ибсеновским героем, призванным «спасти» Россию сагой старинной ... А чего стоят десятки «единых планов», появляющихся то и дело в нашей печати на позор нам, — детский лепет приготовишек ... Или еще: обывательский «реализм» (на самом деле маниловщина) Рыкова, все еще «критикующего» ГОЭЛРО и по уши погрязшего в рутине ...

Мое мнение:

1) Не терять больше ни одной минуты на болтовню о плане.

2) Начать немедленно практический приступ к делу

3) Интересам этого приступа подчинить по крайней мере 1/3 нашей работы (2/3 уйдет на «текущие» нужды) по завозу материалов и людей, восстановлению предприятий, распределению рабочей силы, доставке продовольствия, организации баз снабжения и самого снабжения и пр.

4) Так как у работников ГОЭЛРО при всех хороших качествах все же не хватает здорового практицизма (чувствуется в статьях профессорская импотентность), то обязательно влить в «плановую комиссию» к ним людей живой практики, действующих по принципу «исполнение донести», «выполнить к сроку» и пр.

5) Обязать «Правду», «Известия», особенно «Экономическую Жизнь», заняться популяризацией «Плана электрификации» как в основном, так и в конкретностях, касающихся отдельных областей, памятуя, что существует только один «единый хозяйственный план», это — «План электрификации», что все остальные «планы» — одна болтовня, пустая и вредная».»

Электричество делается стержнем будущей реконструкции советского материка. От него должны расходиться все радиусы. Полуфеерические гидроэлектростанции уже намечают собою великие формы великого коллективного движения вперед. «Коммунизм, — говорит Ленин, — это советская власть плюс электрификация». Мощное сближение идей и вещей, где объединяются и скрещиваются понятия, часто на первый взгляд не имеющие между собой никакой связи. Можно очень долго заниматься и социализмом, и электричеством, и не найти между ними ничего общего. Кажется, будто здесь умножают яблоки на апельсины, позабыв правило арифметики, известное каждому школьнику. На самом деле здесь в идею вводится мощный материальный костяк. Это похоже на алгебраическую формулу. И это похоже на веление из книги Бытия: «Да будет свет!»

На Западе этот план чародея, во всех углах страны вызвавший к жизни тысячи лошадиных сил, — этот проект электрификации показался смешным и дерзким. Известный английский писатель Уэллс, сделавший прозрение в будущее своей специальностью, взял на себя роль рупора авторитетных людей, в которых советские проекты пробуждали чувство юмора. Когда Ленин в 1921 году сказал: «Мы электрифицируем европейскую и азиатскую Россию», — Уэллс счел это смешным. Смешной ему показалась не идея сама по себе (если бы, объяснял он, такую цель поставила перед собой Англия, то это было бы понятно, ибо Англия имеет соответствующие возможности). Но в этой невежественной стране, где кругом были видны одни развалины, в устах этого «маленького человека в Кремле» — слова об электрификации звучали для Уэллса дико. Тем более, что бедный большевистский пророк говорил в своем ослеплении еще и о 100000 тракторах в будущей России, — это когда все советские тракторы можно было пересчитать по пальцам. И вот, в том единственном случае, когда предсказание Уэллса, этого литературного архитектора будущих отношений, было проверено жизнью, — оказалось, что будущее он видел навыворот. Как жаль, что он не может навсегда вымарать из своих произведений эту страницу: за нее теперь так сурово разделывается с ним в СССР каждый школьник!

На VIII Съезде Советов и на IV конгрессе Коминтерна план электрификации вырос в государственный план развития всего народного хозяйства, а ГОЭЛРО — в Госплан. Эта новая комиссия начала особенно активно работать в тот момент, когда СССР, восстановив и отремонтировав старые промышленные предприятия, вступил на путь крупного нового строительства.

А затем открылась серия Пятилеток, составляющих отрезки еще более широкого Плана.

Гигантская система «планирования», охватывающая своей сетью целые страны и большие периоды, есть порождение советской власти. Но эта идея распространилась по всему миру. Если конкретное свое осуществление она получила в СССР, то в других местах она существует абстрактно, на словах. Советский Союз никогда не имел возможности заимствовать что-либо у других стран. Но другие страны сделали у него немало важных заимствований, в том числе и это. Они даже извлекли из идеи планирования понятие управляемой экономики, прикрашиваемое кое-какими претензиями интернационального порядка. «Управляемая экономика!» — робкая дань капитализма социализму!

Да, да, управляемая экономика. Для человечества нет другого выхода из положения. Это действительно универсальное средство. Но кто говорит: управление, тот говорит: единство, а кто говорит: капитализм, тот говорит: анархия. Анархия в масштабах национальных, анархия в масштабах интернациональных. Если слово «управление» не имеет своего полного значения внутри государства, если оно не имеет реального значения в международном масштабе, то оно вообще ничего не значит и не стоит — ни внутри страны, ни вне ее. Управляемая экономика подобна миру между государствами: если ее начать резать на части, то она существовать не может.

Идея экономического плана есть идея исключительно советская — не столько по праву первенства, сколько по причинам органическим. В капиталистических странах частная инициатива и частные привилегии, многообразие и противоречивость интересов делают всякий общий план невозможным: доказательством этого служат хотя бы бухгалтерские выверты и махинации, практикуемые ежегодно накануне сведения баланса, — а зачастую и позже, — чтобы придать нашим бюджетам хотя бы видимость равновесия. Иначе обстоит дело в социалистическом государстве, ведущем строго разумное строительство в математически чистых интересах общества, где правящий коллектив является одновременно и законодателем и исполнителем, и собственником и потребителем.

Но как бы то ни было, появление Пятилетнего плана со всем его богатством точных деталей вызвало (опять!) улыбку на лицах западных умников. Это еще что? Вся экономическая статистика говорит о слабости и отсталости этих людей, они плетутся в хвосте мирового хозяйства, — и вот они преподносят нам потрясающие цифры ... но только переносят эти цифры в будущее! Они хотят ослепить нас размахом еще не начатых работ. Когда их спрашивают: «Как у вас дела в такой-то области промышленности?» — они отвечают: «Вот какова она будет через пять лет!» И затем пускаются в разглагольствования об отдаленных перспективах.

А мы, когда слышим эту фантастическую статистику не можем, конечно, не вспомнить о прекрасных обещаниях, которыми так щедро кормят граждан вообще, и избирателей в частности, наши молодые политики; мы не можем не думать о том, каким чудачеством показалось бы у нас серьезное отношение к обязательствам, принимаемым на себя каким-либо министром или правительством.

Нелегко было в наших краях проповедовать доверие к московским цифрам. Каким фанатиком надо быть, чтобы верить во все это! — говорили одни.

А другие говорили: цифры Пятилетнего плана фиктивны, потому что преувеличены. Подобная мобилизация средств мыслима только в военное время, под угрозой пушек.

В 1928 году я (это говорю я, Барбюс) писал: «Пятилетний план — это не спекуляция бюрократов и литераторов на цифрах и словах, это — положительные директивы; цифры Госплана надо рассматривать не как указание, а как достижение». «Когда большевики заверяют нас, — утверждал я в заключение, — что в течение 1931 года советская промышленность увеличится на 8%, что в хозяйство страны будет вложено 7 миллиардов рублей, что электростанции достигнут мощности в 3 миллиона 500 тысяч киловатт и т.д., то мы должны понимать, что все это в сущности уже достигнуто ...».

... И если было допущено какое-либо отклонение от установленных сроков, то лишь в том смысле, что все показатели были превзойдены.

Теперь «реальная ценность» цифр Пятилетки проверена: с течением времени они из смутных очертаний будущего передвинулись в фотографически точные пределы настоящего. Если некоторые показатели и не достигнуты, то процент их совершенно ничтожен и не стоит упоминания. Зато во многих пунктах план превышен. В 1932-1933 годах советские экономические планы были реализованы на 109%, с 1933 по 1935 год — на 105%, — если говорить только о самых первых планах!

Удивляться тут нечему. Само собою, очевидно, что именно в материалистических планах — всего более разума. А если мы учтем рациональность всех форм социализма, непосредственность и простоту его связей со всем многообразием действительности, то точнейшее выполнение заданий плана окажется вполне естественным, как бы круты ни были намеченные кривые. Это было бы чудом, если бы это не было социализмом, — говорит Сталин.

Но если социалистические теории превращаются в гигантские материальные достижения, то дело тут не только в уме, но и в человеческом сердце. Чтобы строить разумное дело в таких масштабах, одного разума мало. Воля? Недостаточно и воли. Необходим энтузиазм. Путем социалистического воспитания, путем прямого воздействия партии (она является основным руководителем масс, она несет на себе и всю тяжесть работы) необходимо добиться активного участия всей массы трудящихся: количество и качество. Без добровольного, сознательного, страстного сотрудничества рабочего класса — ничего добиться нельзя. Итак, «пробудить в нем задавленные капитализмом творческие силы», «вооружить рабочего трудовым энтузиазмом». Квалификация не только техническая, но и моральная. Только сочетание этих двух сил, впрочем, родственных, — и создает возможность сверхчеловеческой работы.

Трудовой энтузиазм? Буржуазные экономисты считают это надувательством. Получить что-либо от рабочего, — вещают они, — можно лишь на приманку личной выгоды. Этим добрым старым методом всегда и пользовалась капиталистическая система, — пользовалась, когда могла (теперь это ей трудновато). Лозунг «обогащайтесь!» всегда увлекает

капиталистическую толпу (он помогает даже разорять ее).

В социалистическом строе рабочий — это гражданин совсем иного рода, чем в строе капиталистическом. Рабочий капиталистических стран — каторжник. Он работает поневоле, потому что работает не на себя. Ему даже нетрудно понять, что он работает против себя. И вот его приходится подбадривать специальными возбуждающими средствами: пятифранковая монета, шовинистический долг, христианская мораль и прочая чертовщина. Социалистический же рабочий умеет трудиться яростно потому, что это «дело славы», ибо его слава — это его сила, это его движение вперед. Высшим выражением идеального являются материалистические планы.

Но поучениями занимались не одни капиталисты. Критический ропот поднимался и в известных слоях партии. Все эти призывы к социалистическому соревнованию, говорили некоторые товарищи, очень хороши для агитации и пропаганды, но рассчитывать на них в практической работе масс — это уж слишком. Товарищ Сталин увлекается. Но Сталин упорно доказывал вполне реальное значение соревнования для победы, положительную экономическую ценность этого импульса. Когда несколько лет спустя стало несомненным, что энтузиазм рабочих действительно был громадным, колоссально весомым вкладом в развертывающееся строительство, Сталин оказался победителем, что и отметил словами: «нам удалось добиться решительного перелома в области производительности труда».

Средствами энтузиазма была разрешена и проблема техники. Проблема трудная и суровая, как мы только что видели. Инженеры были необходимы, а среди тех, кто являлся или мог являться инженерами, был непомерно высок процент вредителей (заграничных и отечественных). «Чернь била нас в открытом поле своим количеством, мы ее разобьем наукой», — предсказывал начальник штаба армии вредителей Пальчинский. Спешно созданные кадры советской технической интеллигенции удвоили усилия — и вскоре оказались качественно и количественно на высоте положения.

Соревнование — это как бы непосредственная и страстная работа каждого над самим собой ради максимального повышения производительности. Ленин говорил, что социализм не только не прекращает соревнования между людьми, но усиливает его. Сталин дает следующее определение: «Принцип социалистического соревнования — товарищеская помощь отставшим со стороны передовых, с тем, чтобы добиться общего подъема».

Значит ли это, что при таком широком использовании чисто моральных побуждений невозможны преувеличения и ошибки? Сталин сам резко указал на них, выступив против крайних — наивно, по-детски крайних — мероприятий, вроде математической уравниловки в зарплате, вроде полной обезлички. Такие мероприятия имеют грубый, демагогический характер и не помогают, а вредят только еще начинающемуся развитию социалистической личности, как индивидуальной, так и коллективной. Об этих карикатурных схемах социализма мы еще будем говорить ниже.

Можно сказать, что увлекательный пример лучших, воодушевление организованных масс — это исключительный и в то же время постоянный элемент созидательной работы.

Другой импульс, другая пружина — самокритика. Сталин ожесточенно настаивал на том, что орудие самокритики необходимо (настаивал при всяком случае). Правом и орудием самокритики обязан пользоваться каждый работник и вся партия — во всех своих ячейках и в целом. Необходимо выставлять на свет все ошибки, все упущения, быть безжалостным к недостаткам и слабостям. Кто этого не делает, тот должен ответить за это. Надо уметь раздваиваться на работника и наблюдателя, быть своим собственным контролером. Пусть каждый растет во всю меру своей ответственности. Только в социалистическом обществе получают смысл слова деятеля реформации по поводу толкования Библии, — слова, бывшие в его устах ложью: «Пусть каждый сам себе будет папой римским».

Как удар грома, обрушился день, когда не стало Ленина.

Он умер 21 января 1924 года, пятидесяти четырех лет от роду. Людям, окружавшим его в повседневной работе, это казалось невероятным (смерть заставляет нас верить в невероятное). Они не могли представить, что их покинул тот, кто воплощал в себе всю русскую революцию, тот, кто выносил ее в своем мозгу, подготовил, осуществил, спас. Ленин, величайший и во всех отношениях чистейший из творцов истории; человек, больше которого никто не сделал для людей.

«Смерть Ленина, — пишет Мануильский, — глубочайшая, неизмеримая скорбь миллионов, вопрос на устах у осиротелой партии: справится ли она без гениального руководителя Ильича в труднейших условиях и не сорвется ли на крутых поворотах?.. И спокойный, ровный голос Сталина: «Мы сломим препятствия, мы не боимся трудностей».

Через несколько дней после кончины Ленина (повлекшей за собой колоссальный прилив рабочих в партию, — «пролетарии хотели, — по словам Радека, — коллективным подвигом, работой миллионов мозгов и сердец заменить великий мозг, что перестал творить, и горячее сердце, что перестало биться»), Сталин на торжественном заседании обратился к великой и родной тени вождя с последним прощаньем от имени партии. Это прощанье приняло форму присяги: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!»

С первых же шагов советской власти Сталин, когда было надо, заменял Ленина, и он продолжает заменять Ленина, когда его не стало.

И это, — прежде всего, потому, что Ленин уже давно воссоздал себя в лице партии. Он выковал ее своими руками во всех деталях, прочно, широко, со всеми ее мощными точками опоры, с ее непобедимым движением вперед; он сделал ее источником руководства. Сказать, что Ленин был незаменим, значит ошибиться, как бы сверхчеловечески велик ни был Ленин, — не таково существо партии. Когда Ленина не стало, его работу взял на себя другой. Это — полная противоположность физиологическому наследованию власти в династии, которое на протяжении двух тысячелетий расшатывало историю.

Тогда начался и стал особенно заметным подъем Сталина, огромный рост его и без того уже огромного авторитета. Чем дальше, тем больше становился он ведущей фигурой.

Но не надо ошибочно понимать смысл этого роста сталинского влияния, легкомысленно пускаться в избитые вариации на тему о «власти одной личности» и «диктаторстве».

В Коммунистическом Интернационале и в СССР личной диктатуры быть не может. Ее не может быть потому, что коммунизм и советская система развиваются в рамках стройно разработанного учения, которому служат и самые крупные деятели, — а сущность диктатуры, или власти одной личности, состоит в том, что диктатор вопреки законам навязывает всем свою личную волю, свой каприз.

Марксизм можно толковать по-разному, особенно в применении к конкретным событиям, и отдельное мнение, или даже тенденция, может в определенный момент восторжествовать в руководстве государством и Интернационалом. Правильно ли это мнение, верна ли эта тенденция? Жизнь идет вперед, правильность или ошибочность директивы выясняется при столкновении с логическими требованиями жизни, с ходом событий. Поэтому было бы грубейшей ошибкой думать, что над таким великим организмом можно установить индивидуальное господство, власть, созданную искусственными средствами насилий и интриг (Когда кто-нибудь стесняет деспота, деспот делает знак палачу, как калиф из «Тысяча и одной ночи», или убийцам — как Муссолини).

Обманом, махинациями, подкупом, полицейскими мероприятиями и преступлениями, вводом солдат в залы заседаний, ночным убийством политических противников в постели (двух сразу), — при помощи таких средств можно стать королем, императором, дуче или канцлером, можно и удержаться на таком посту. Но секретарем Коммунистической партии таким путем стать нельзя.

Такой человек, как Сталин, выдерживал яростные атаки и яростно отвечал на них (он, впрочем, больше нападал, чем защищался). Это так, но ведь ожесточенная, не раз возобновлявшаяся дискуссия проходила при ярком свете, развертывалась на глазах у всех, и все ее моменты тщательно изучались и находили широкий отзвук. Не дворцовые интриги, а великий открытый спор, судьей в котором был народ.

И на самом деле, в социалистическом организме каждый естественно занимает свое место — в зависимости от ценности и значительности своих данных. Это — отбор, который совершается в самом ходе вещей. Человек пользуется влиянием в той мере, в какой он понимает и применяет на деле всепобеждающий марксизм. «Именно соединение качеств виднейшего теоретика партии и практика — организатора революции привело к тому, что Сталин стал во главе партии, стал ее руководителем», — говорит Крумин. Он вождь по той же причине, по которой он добился победы: потому, что он прав.

Правда, в наши дни события могут протекать таким образом только в одной стране; но представлять себе все это иначе — значит ничего не понимать в советском строе. Однажды я сказал Сталину: «А знаете, во Франции вас считают тираном, делающим все по-своему, и притом тираном кровавым». Он откинулся на спинку стула и рассмеялся своим добродушным смехом рабочего.

Руководитель, создающий планы действий для целого государства, распоряжающийся судьбами многих народов, считает себя «обязанным отчитаться» перед каждым товарищем и заявляет, что готов на это в любую минуту

Только из-за неслыханного поведения Троцкого, игравшего одно время при Ленине значительную роль и проявлявшего тенденцию поставить себя выше Центрального Комитета, возник на XVI съезде вопрос о «руководстве». Заносчивости Троцкого Сталин противопоставил коллективность руководства. Он заявил: «Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича, глупо об этом говорить. Коллегиальная работа, коллегиальное руководство, единство в партии, единство в органах ЦК при условии подчинения меньшинства большинству, — вот что нам нужно теперь».

Не так давно Сталин сказал одному посетителю-иностранцу который, подобно всем приезжающим в СССР туристам-интеллигентам (в особенности, тем, которые интересуются, главным образом, крупными советскими деятелями), хотел исследовать с лупой в руках вопрос о власти одной личности в рабоче-крестьянском государстве (намекая на Сталина): «Нет, единолично нельзя решать. Единоличные решения всегда или почти всегда — однобокие решения. Во всякой коллегии, во всяком коллективе имеются люди, с мнением которых надо считаться. Во всякой коллегии, во всяком коллективе имеются люди, могущие высказать и неправильные мнения. На основании опыта трех революций мы знаем, что приблизительно из 100 единоличных решений, не проверенных, не исправленных коллективно, 90 решений — однобокие. В нашем руководящем органе, в Центральном Комитете нашей партии, который руководит всеми нашими советскими и партийными организациями, имеется около 70 членов. Среди этих 70 членов ЦК имеются наши лучшие промышленники, наши лучшие кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши лучшие пропагандисты, наши лучшие агитаторы, наши лучшие знатоки совхозов, наши лучшие знатоки колхозов, наши лучшие знатоки индивидуального крестьянского хозяйства, наши лучшие знатоки народностей Советского Союза и национальной политики. В этом ареопаге сосредоточена мудрость нашей партии. Каждый имеет возможность исправить чье-либо единоличное мнение, предложение. Каждый имеет возможность внести свой опыт. Если бы этого не было, если бы решения принимались единолично, мы имели бы в своей работе серьезнейшие ошибки. Поскольку же каждый имеет возможность исправлять ошибки отдельных лиц, и поскольку мы считаемся с этими исправлениями, наши решения получаются более или менее правильными».

Чтобы до конца понять эту систему коллективной работы, необходимо еще и еще расширить представление о ней: не надо забывать, с какой энергией, с какой последовательностью Сталин подчеркивает участие не только представителей масс, но и самих масс в творчестве советской истории.

«Неверие в творческие способности масс» (под предлогом, что массы будто бы недостаточно искушены) — это в устах Сталина самое жестокое обвинение. Массы надо учить. Но они руководят собою, они руководят вами. Никакого «аристократизма вождей в отношении к массам», ибо именно массы призваны сломать старое и построить новое. Не разыгрывать роль няньки или гувернантки масс, потому что, в конечном счете, не столько массы учатся по нашим книжкам, сколько мы сами учимся у масс. Поэтому лишь поддержка масс и позволяет правильно руководить.

«Сидеть у руля и глядеть, чтобы ничего не видеть, пока обстоятельства не уткнут нас носом в какое-либо бедствие, — это еще не значит руководить. Большевизм не так понимает руководство. Чтобы руководить, надо предвидеть. А предвидеть, товарищи, не всегда легко. Одно дело, когда десяток-другой руководящих товарищей глядит и замечает недостатки в нашей работе, а рабочие массы не хотят или не могут ни глядеть, ни замечать недостатков. Тут есть все шансы на то, что наверняка проглядишь, не все заметишь. Другое дело, когда вместе с десятком-другим руководящих товарищей глядят и замечают недостатки в нашей работе сотни тысяч и миллионы рабочих, вскрывая наши ошибки, впрягаясь в общее дело строительства и намечая пути для улучшения дела». Это значит — беспрерывно чистить аппарат, пропуская через него реку, подобно созданному греческой фантазией Гераклу.

На массы надо воздействовать убеждением, а не насилием. Когда в 1925 году Зиновьев защищал теорию «диктатуры партии», Сталин восстал против «односторонности» такого определения и заявил, что между партией и массами должны быть своего рода гармония, взаимодоверие, что партия не должна присваивать себе «неограниченные» права, которые могут только подорвать это взаимное доверие. Во-первых, партия может ошибиться; во-вторых, массы могут слишком поздно понять ее правоту.

Сталин — это совсем не тот человек, каким его представляют себе в «другой части» человечества, по ту сторону мировой баррикады — единственной реальной границы во всей путанице официальных границ. Правда, эта другая часть мира состоит из массы слепых от рождения, руководимой намеренно слепыми.

В 1925 году, на XIV съезде партии, Сталин дает лозунг индустриализации. За четыре года планирование и электрификация волнами расширяли свой теоретический и практический размах. Теперь дело было в том, чтобы правильно подойти к задаче — «в кратчайший исторический срок догнать и перегнать самые передовые капиталистические страны».

Сталин отвергает концепцию устойчивой стабилизации капитализма, — принять эту застывшую формулу — все равно, что считать революцию похороненной. Действительное положение могла бы охватить лишь панорама, показывающая два полюса, два мира в движении и в жизни: мир раскололся на два лагеря — на лагерь капитализма, во главе с англо-американским капиталом, и лагерь социализма, во главе с Советским Союзом. В тот момент, когда капиталистический мир находился в самом разгаре своего процветания и не подавал никаких признаков упадка, Сталин провозгласил неизбежность этого упадка и предсказал общий кризис (1928).

1927 год. XV съезд партии. Период строительства, когда на первый план выдвигается проблема коллективизации сельского хозяйства. «Пересесть с обнищалой мужицкой лошади на лошадь крупной машинной индустрии» — этот живой образ, посредством которого Ленин сделал столь наглядной свою мысль, раскрывает перед нами грандиозную проблему Можно даже сказать — величайшую из всех проблем социальной стратегии нового времени. Коллективизация сельского хозяйства при помощи машин, и в то же время перестройка сознания крестьянства при помощи убеждения. Последней, но сильной опорой надежд буржуазии на капиталистическую реставрацию было в то время крепкое положение эксплуататора-кулака, усиленного нэпом.

Прекрасный художник Эйзенштейн изобразил в кинофильме ту «Генеральную линию», которая возникает перед нашими глазами, когда говорят о том, как страна пересела с забитой мужицкой клячи на стального коня. Крестьянин-единоличник бьется на своем жалком клочке, на своей бесконечно малой частице огромной сельской мозаики. На этом островке он больше всего похож на побежденного, на потерпевшего кораблекрушение: он — вечная жертва непогоды, заморозков и засухи, уничтожающих его посевы, града, выбивающего его урожай, падежей, уносящих единственную лошадь или кормилицу-корову. И он, и жена его вместе впрягаются в бездонную, бесконечную, скотскую работу. Каждую весну они рискуют всем, отдаются на произвол судьбы. Рабочего они ненавидят и завидуют ему. Они ненавидят каждого соседа, завидуют ему во всем, — и соседи платят им тем же; единственный способ набить карман — это забраться в чужой. ( «Для того, чтобы стать зажиточным, — говорит Сталин, — надо было обижать своих соседей»). Крестьянин строит избу поближе к соседу, чтобы сосед не поджег его. И он, и жена его — люди земли — являются добычей местного кулака: кулак давит их своим богатством, он заманивает их в ловушку и высасывает кровь ростовщическими процентами. Рабы земли, каторжники жизни, труженики, разбросанные по полям, могут только пережевывать голодными ртами слова: «я хозяин». А государство ничего не может им дать: их слишком много.

Но как изменится все, если они соберутся в коллективы по сто, по тысяче человек и начнут совместно обрабатывать увеличенный во сто, в тысячу раз кусок земли, сложенный из всех их клочков! Тогда — открываются большие возможности. Машины, выполняющие работу в мгновение ока и по качеству гораздо лучше людей; обширная, мощная и богатая организация, которая может пострадать от града, засухи или падежа, но погибнуть не может, — организация, которая положит кулака на обе лопатки. А советское государство уже может тогда оказать поддержку бедноте, изъять богатея, ростовщика и эксплуататора из обращения. И накопляются мешки — большие и маленькие, — и каждый видит, что заработал гораздо больше, чем в прошлом.

Так диалектически развертывается это видение на великой арене, под небом вселенной.

«Поставить очередной практической задачей нашего строительства в деревне постепенный перевод распыленных крестьянских хозяйств на рельсы объединенных, крупных хозяйств, на общественную, коллективную обработку земли на основе интенсификации и машинизации земледелия в расчете, что такой путь развития является важнейшим средством ускорения темпа развития сельского хозяйства и преодоления капиталистических элементов в деревне».(Сталин, XV съезд партии).

1927 год — очень существенная дата, она отмечает новый этап. Именно в 1927 году народное хозяйство СССР достигло довоенного уровня. Цифры 1927 года почти по всем пунктам несколько превышают цифры 1913 года и лишь в очень редких случаях немного не доходят до них.

Факт решающего значения. Отныне была доказана не только жизнеспособность чисто социалистического хозяйства вообще, но и жизнеспособность чисто социалистического хозяйства в одной стране.

В области сельского хозяйства довоенный уровень был превышен на миллиард рублей, или на 8%. В промышленности — на 2 миллиарда рублей, что составляет 12%. [?-23%. Ред.].

Общая длина железных дорог на территории СССР в 1913 году была равна 58500 километрам, а в 1927 году — 77200 километрам. Средний заработок рабочего по всей бывшей России вырос по сравнению с довоенным на 16,9% (цифра учитывает изменение покупательной способности рубля).

Культурное развитие получило колоссальный размах. Приведем несколько особо ярких примеров: уже в 1925 году в начальных школах было на 2250000 учеников больше, чем в 1913 году, а число учащихся в профтехнических школах возросло вдвое. Расходы на просвещение увеличились вдвое (на душу населения), число научных учреждений возросло в десять раз.

Народный доход составлял 22,5 миллиарда рублей. По количеству механической энергии СССР уступал только США, Канаде, Англии, Германии и Франции.

Доля социалистических элементов в народном хозяйстве измерялась следующими цифрами: в промышленном производстве социалистический сектор составлял 77%, а частный — 14% (остальное приходится на долю кооперации); в сельскохозяйственном производстве социалистический сектор составлял 2,7%, а частный — 97,3%. В торговле социалистический сектор — 81,9%, частный — 18,1%.

Таковы были, несмотря на огромные затруднения в сельском хозяйстве, изумившие мир первые шаги, — результат поразительной и непреклонной мудрости.