о проекте | карта сайта | на главную

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

 Как в природе, так и в государстве, легче изменить
сразу многое, чем что-то одно.

Фрэнсис Бэкон

взлет сверхдержавы

Часть вторая.
Эхо Испании

КБ ротного зампотеха

1

Так же, как рабочий класс гордился Алексеем Стахановым и Александром Бусыгиным, а колхозники — Марией Демченко и Марком Озерным, гордилась армия Николаем Цыгановым.

Не бывало в тридцатые годы смотров боевой техники и маневров Красной Армии, в которых не участвовали бы изобретения зампотеха танковой роты.

Чего греха таить, ему нравилось быть на виду. Созовут в Москве армейских изобретателей и рационализаторов, Цыганов не постесняется попросить наркома сфотографироваться на память, и будьте покойны — в центре первого ряда, локоть к локтю с Ворошиловым, непременно будет стоять, горделиво вскинув голову с вьющейся шевелюрой, он, Николай Цыганов. Правда, в его горделивости не было и намека на превосходство над кем-нибудь, она мирно уживалась с искренней дружбой с друзьями-изобретателями, приглашенными в Москву. Естественными были легкий поворот головы в сторону Ворошилова и чуть косящий на наркома взгляд — уважительный и благодарный. Но мечты Цыганова были на десять голов выше его невинного тщеславия.

Он мечтал создать легкий танк, который превзошел бы по проходимости и бронестойкости все существующие машины БТ. Он чувствовал: без технических знаний, вне коллектива конструкторов и завода с добротным оборудованием достичь задуманного трудно. Но Цыганов все же не терял надежду на будущий успех.

Все мечты о новой боевой машине он связывал теперь с созданным им самодеятельным конструкторским бюро. Безотказный Петр Васильев (до армии он работал конструктором на танкостроительном заводе) превращал его идеи в чертежи, а механик-водитель Игорь Мальгин с танкистами — бывшими литейщиками, слесарями, сборщиками — в металл, в детали и узлы задуманной машины. Трудились в примитивной мастерской бригады и в маленьких цехах военно-ремонтного завода.

Начали умельцы с создания для БТ-7 небывалой ходовой части. Машины всех серий БТ были колесно-гусеничными, имели одну пару ведущих колес. По хорошей дороге они развивали высокую скорость. А свернут с шоссе на мягкий грунт — и нужно надевать гусеницы. В результате скорость танка значительно падает, да и времени на смену ходовой части уходит не менее получаса. Разве противник позволит танкистам копаться столько времени?! В боевой обстановке и минута задержки может стать роковой, а тут целых полчаса.

Каков же выход? Цыганов задумал оснастить танк тремя парами ведущих колес. И армейские умельцы не жалели сил и времени, чтобы осуществить этот замысел. Вскоре экспериментальная боевая машина была готова. Испытания на бригадном полигоне прошли успешно, теперь предстояло ехать на окружной. Но тут находка Игоря Мальгина дала толчок поиску в новом направлении.

...Шло испытание листов новой марки стали. Стреляли по ним бронебойными пулями из станкового пулемета с разных расстояний. То ли невзначай, то ли по какому-то наитию Мальгин поставил две карточки — вырезанные из броневого листа четырехугольники — не под прямым углом, а с небольшим наклоном, как бы падающими назад. Удалился в укрытие. С одной и той же дистанции, одинаковым количеством очередей пулеметчик стрелял по каждой карточке. Когда прозвучал отбой, Мальгин с бойцами выбежал из укрытия отмечать попадания. В двух наклонных карточках не обнаружили сквозных пробоин — только вмятины. А в тех, что стояли, как обычно, под прямым углом, были и сквозные пробоины, и более глубокие вмятины, Пораженный внезапно возникшей мыслью, Игорь вызвал по полевому телефону с огневого рубежа Цыганова и Васильева.

Через несколько минут втроем они считали вмятины и бороздки, измеряли их глубину. Ставили под разным наклоном другие карточки, стреляли тем же количеством очередей и с той же дистанции. Потом опять считали попадания, измеряли, записывали результаты...

До глубокой ночи просидели они в тот день в комнате зампотеха. Цыганову не терпелось тут же найти наиболее выгодный угол наклона бронетанкового листа, но вычислить его он не мог. Васильев предложил обратиться за помощью к заводским конструкторам и вместе с ними спроектировать корпус с наклонной броней.

— Хочешь, чтобы украли нашу идею? Никогда к ним не обращусь, мы нашли — мы и сделаем!

— В нашей мастерской такое не собрать, — поддержал Васильева Мальгин.

Цыганов слышать ничего не хотел.

— На ремонтном соберем. Никому ни слова! Только наркому напишу!

Но Цыганов то ли не успел, то ли передумал писать — объявленные в округе маневры заставили отложить начало работ над корпусом машины с наклонной броней.

2

«Быть готовым в любой обстановке продемонстрировать командарму новый колесный ход!» — поставили задачу умельцам.

Столько напоминали об этом Цыганову, Мальгину и Васильеву, что командарм мерещился им и на маршах бригады, и в обороне, и на выходе к исходному рубежу для наступления. Однажды Васильев даже поднял ложную тревогу — ему показалось, что с КП комбрига отъехал командарм и его машина движется прямо на них. Потом, во время наступления, напряжение сгустилось настолько, что уже не хватало времени думать ни о чем другом, кроме выполнения задач.

На подходе к занятой «противником» роще головной танк взвода разведки

наскочил на «минированный» участок и, как определили командиры-посредники, «взорвался». Возглавить разведку предстояло теперь Цыганову, и он, скользнув из башни к Мальгину, своему механику-водителю, кратко изложил обстановку: слева от «минированной» дороги — поле, простреливаемое «противником», справа — прикрытая холмом распаханная низина. Мальгину не нужно было объяснять, что по пахоте другие танки не пройдут, пока не наденут гусеничные ленты, а на это экипажи затратят около тридцати минут. За это время «противник» мог перенести огонь из рощи по неподвижным танкам и расстрелять взвод. Пока основные силы батальона, действующего в передовом отряде, не приблизились на дальность действительного огня, надо было скрытно обойти «противника», двигаясь по скату холма, и атаковать его с фланга или с тыла.

— Прикажите замыкающему предупредить комбата: наша машина идет по распаханной низине.

Мальгин знал, как это опасно, но в сложившейся обстановке такое решение было

единственно верным.

— Действуй! — согласился Цыганов.

Накануне прошел проливной дождь, чернозем прилипал к колесам. Машина с каждым метром становилась тяжелее, вязла в грязи. Мотор надрывался, и, чтобы не перегрелся, Игорь вынужден был сбавить скорость.

Сделав полукруг по склону холма, Игорь почувствовал: машина пошла легче. И когда роща оказалась слева, танк рванулся на холм, атаковал артиллерийские позиции «противника».

Цыганов открыл люк башни, чтобы просигналить комбату ракетой: «Путь открыт! Вперед, по стерне». Но руку не поднял, увидев возле танка командарма. Лобастое лицо с грубоватыми крупными чертами было гневным. Цыганов не знал, что командарм, находившийся на НП, следил в бинокль за их танком и был возмущен дерзостью механика-водителя и командира: как рискнули повести по мягкой пахоте боевую машину на колесах?! «Не иначе плутовство какое-то, обман на учениях!» — раздраженно подумал командарм и, когда танк ворвался на холм, пошел к нему. Он был почти убежден, что корпус и башня этой машины из фанеры, а пушка из жести.

Цыганов соскочил на землю, вытянулся:

— Разрешите доложить, товарищ командующий?

Командарм молча и недоверчиво постучал по подкрылкам, броне бортов и башни,

поднял руку к пушке и рассмеялся:

— А я-то подозревал липу... Как же ты умудрился не утонуть в трясине?

— Три пары катков сделали ведущими, товарищ командующий! — улыбнулся Цыганов.

— Что ж вы с комбригом скрывали эту машину?

— Только на днях опробовали.

— Ладно, показывай свои три ведущие!

— Здесь, товарищ командующий, не могу...

— Наведаюсь на этой неделе. Похоже, доброго коня ты армии подарил, товарищ Цыганов!

УМЕЛЬЦЫ

...Наступил день, когда я стал командиром машины, отвечал за нее и за подготовку экипажа. Учеба дала мне многое, но не все. Необходимый танкисту опыт наращивал изо дня в день, знания, приобретенные за время школьной учебы, закреплялись практической работой в парке, на танкодроме, на учениях, на стрельбах. И я сам, и механик-водитель тщательно изучали поведение машины в различных условиях. Мы присматривались к работе каждого агрегата, следили за износом отдельных деталей, старались выявить причины.

Всем наблюдениям я вел строгий учет, записывал их. Они явились прекрасным материалом для рационализаторской и изобретательской работы. Помню, на окружном слете танкистов я докладывал о тех предложениях, которые разработал наш экипаж, чтобы улучшить эксплуатацию машин. Кое-что, впрочем, касалось и усовершенствования конструкции самого танка.

Меня в это время заинтересовала проблема повышения проходимости машин.

Расплывчатая сначала идея становилась все более четкой. Вырисовывались постепенно и общие контуры того приспособления, которое должно было повысить проходимость машин. Рождались отдельные детали.

В этой работе активнейшее участие принимали командир нашей части Куркин и командир-изобретатель Бельчинский, работавший над танком для преодоления водных преград.

Настал наконец день, когда мы задумали приступить к изготовлению улучшенной машины. Средств было мало, приходилось изворачиваться. Детали делали сами в миниатюрной мастерской у себя в части. Монтаж выполняли на близком от нас небольшом военно-ремонтном заводе.

Январь 1934 года. Приспособление готово. Оно уже поставлено на машину. Отрегулировано. Экипаж прошел специальную тренировку. Как будто все в порядке. Но каждый с нетерпением ждал начала испытаний.

Работает мотор. Танк тронулся. Решительная минута. Приспособление действует исправно. Испытали его в более сложных условиях — результат хорош. Вскоре показывали свое изобретение и командованию округа. О нашей работе было доложено народному комиссару обороны.

Однажды вызывают меня к командиру части. Мне сообщают, что получен приказ народного комиссара обороны Ворошилова о присвоении мне звания среднего командира. Незадолго до этого он меня наградил золотыми часами.

В части резко повысился интерес к рационализаторской и изобретательской работе. В течение нескольких дней удалось сколотить умелую группу из солдат... привлечь к разработке моей идеи совершенствования танка БТ инженеров Васильева, Матюхина, Ревина и некоторых других из одногодичников, прибывших для прохождения срочной службы. С этой изобретательской группой я расширял свои знания, вынашивал в себе мысли, как меньшими затратами и как можно лучше осуществить свою идею, создать приводы не к двум колесам, как в танке БТ, а к шести, чтобы они способны были пройти по бездорожью и пересеченной местности, — и это было достигнуто.

...Итак, проект одобрен, есть приказ народного комиссара обороны изготовить опытный экземпляр. Пора за работу.

Второй раз довелось мне встретиться с народным комиссаром обороны Маршалом Советского Союза товарищем Ворошиловым в 1936 году, в тусклый и сырой ноябрьский день на поле, где испытывался опытный экземпляр нашего изобретения БТ-ИС. Показались вдали несколько машин, подъехали к нам. Мы сразу узнали наркома. Он подходит и спрашивает:

— Ну что? Вышло?

Товарищ Халепский сделал короткий доклад. Затем мы вскрыли опытный экземпляр, показали отдельные агрегаты, доложили о различных свойствах и качествах нашего изобретения.

Товарищ Ворошилов внимательно осматривал детали и агрегаты, задал ряд вопросов, похвалил нас за то, что мы своими силами в указанный срок сделали большую работу... Он поручил руководству бронетанкового управления разработать тактико-техническое задание с учетом созданного военнослужащими танка БТ-ИС.

Н. ЦЫГАНОВ, лейтенант.

Из статьи. «Танкисты», 1936 г.

ВСПОМИНАЕТ ИСПЫТАТЕЛЬ

Это происходило во второй половине 1937 года, когда Герой Советского Союза Дмитрий Григорьевич Павлов, возвратившись из Испании, возглавлял бронетанковое управление Красной Армии и часто приезжал в подчиненные ему воинские части.

Как-то получилось, что я, механик-испытатель, выехал на одной из заводских «бетушек» на харьковский полигон и там неожиданно оказался поблизости к БТ-ИС, новшеству Николая Цыганова. О том, что он, зампотех роты, выведет свою новинку для показа комкору Павлову, я не знал — военные тогда скрывали ее от нас, и я увидел ее тщательно закрытой брезентом.

— Что за машина? — спросил я, отводя Цыганова в сторону.

— Сам догадывайся, ты же давнишний испытатель...

Но не прошло и часа, как пришлось ему, воентехнику, рассекретить свое изобретение.

Только мы приблизились к речке Красной, как увидели, что цыгановская машина, удачно преодолевшая три четверти небольшой речки, застряла на выходе из нее в топком грунте.

Тут подошел ко мне комкор Павлов:

— Возьми, товарищ Носик, на буксир — общее дело творим...

И когда обе машины уже стояли на твердом грунте и Цыганов снял брезент со своей засекреченной, я увидел наш танк БТ-7, на корпусе которого Цыганов и его помощники из солдатского КБ навесили наклонные листы бортовой, лобовой и кормовой брони. Да еще от самой верхней кромки бортов тянулись на продольную полку металлические листы, прикрывающие обе гусеницы. Были они надежно укреплены болтами на кронштейнах да еще от полки вниз, на тех же кронштейнах, прикрепили фальшборты.

С башни цыгановская дружина тоже опустила наклонные листы, и получилась она обтекаемой...

Н. Ф. НОСИК, испытатель.

ЗНАКОМСТВО

1

Игорь медленно шагал по улице. Определенной цели у него не было — все равно куда идти, на что смотреть. И все же потянуло к городскому парку.

Огромнолобый, скорбный Тарас Шевченко бронзово возвышался на трехгранном пилоне, опустив ласково руки к простоволосой Катерине, к братьям своим, крепостным, к рабочему, крестьянину и солдату, шагающим снизу вверх по уступам постамента со знаменем свободы.

В безлюдной глубине парка Игорь наткнулся на заросшую косицами вьюнков беседку. Поднялся на ступеньку, увидел девушку с книгой. Должно быть, она не слышала шагов.

— Не помешаю?

Она оторвала глаза от книги.

— Как бы я вам не помешала — бормочу немецкий. Он прошел к противоположной от нее стенке, опустился на скамью и, услышав, как девушка переводит текст из учебника, подумал, что она не сильна в немецком и если встретится неточность, то, пожалуй, можно будет поправить ее.

Ждать пришлось недолго, девушка застряла на слове «убан».

— Унтергрунд бан. Буквально — подземный поезд, а по-нашему — метро, гнедигес фрейлейн. Она улыбнулась:

— Спасибо. У вас уверенное произношение. В школе?..

— На Уралмаше работал с немцем из Берлина — разговаривал с ним часто.

— А у меня через два дня экзамен... Как у школьницы, вспыхнули щеки и уши, выглядывающие из-под светлых локонов.

— Если не возражаете, попытаюсь вам помочь. Я сегодня свободен до двадцати двух ноль-ноль. Она поднялась, сказала просто:

— Меня зовут Галя Романова.

— Мальгин, — отрекомендовался Игорь.

* * *

Незаметно пролетел час. Галя спохватилась, когда со стороны танцевальной площадки донеслись звуки джаза.

— Хватит зубрежки!

— Танцевать?..

— С удовольствием!

Но, оказавшись на танцплощадке, оробела, держалась от кавалера на расстоянии вытянутой руки, боясь, как бы сапожищи Игоря не раздавили ее новеньких туфель.

Опасения были напрасны — и быстрый фокстрот, и медленное танго Игорь провел безукоризненно.

Не сговариваясь, они покинули жаркую, потную тесноту.

Возле летнего театра с пустыми скамьями и опущенным над сценой занавесом Галину остановила знакомая мелодия. Поначалу непонятно было, откуда льются звуки скрипки и виолончели, потом догадалась: репетируют за кулисами, готовятся к концерту.

— Фибих... Это же Фибих! — зашептала Галя, увлекая Игоря по дорожке меж скамьями к первому ряду.

— Фибих? Не слышал. Напоминает вальс-бостон.

— Нет-нет, это музыкальная поэма для концертного исполнения... Но и танцевать под нее можно.

Она танцевала с наслаждением. Пальцы левой руки Игоря мягко лежали на предплечье девушки, пальцы правой волнующе-ласково, едва ощутимо касались ложбинки меж лопаток. Он вел Галю бережно, уверенно, не догадываясь, что эта поэма вошла в ее жизнь с первыми детскими радостями.

...Отец приходил с завода переодетый в наглаженную синюю косоворотку и брюки со стрелкой. От его распаренной горячим душем кожи исходил неистребимый запах кузницы. Когда он поднимал высоко на руках Галинку, целовал ее, она дышала вкусным, сладковатым запахом окалины, пропитавшим навечно скуластое лицо отца.

Он часто приносил ей гостинцы — конфеты в разноцветных обертках, пирожные и книжки с картинками то из библиотеки, то купленные в магазине. Мать укоряла: «Що дытыну балуешь да балуешь...», а сама была довольнешенька, что отец все ее да доченьку старается порадовать и знать не хочет пьяных компаний.

Он неспешно ел наваристый, со шкварками, борщ из деревянной вместительной миски и подмигивал Галинке: «Погоди, почитаем вместе». А она сказку послушает и скорее тянется к патефону, ищет пластинку с поэмой Фибиха, и отец не нарадуется, что дочурка любит то же, что и он. Когда подросла Галя, поняла: та пластинка напоминала отцу его юность, странствия из родного Прикарпатья к берегам Влтавы; напоминала, должно быть, славную пражаночку, с которой он танцевал, наверно, того Фибиха. Но любовь свою верную, на всю жизнь, и работу надежную нашел Федор Романов не на берегах Влтавы, а у Днепра — в селе нашел Романково, что слилось с городом Каменское, ставшим Днепродзержинском, городом детства и юности Галины. Там вместе с лаской отца и заботливостью матери в ее жизнь вошел чешский композитор Зденек Фибих.

...Заметив, как смягчилось, похорошело от ласковых звуков лицо Игоря, как вспыхнул в его глазах огонек, похожий на отцовский, Галя только сейчас вдруг догадалась, что мать ревновала отца не к девушке той далекой, а к его неизбывной, нерастраченной памяти о ней. «Неужели и этой встрече суждена мимолетность, как той, пражской?» — неожиданно подумала Галина.

— Что с вами?

Она не ответила — сама не понимала, что происходит с ней.

И в семилетке, и в фельдшерской школе учились ребята, с которыми ей приятно было и потанцевать, и поговорить о том, о чем даже с девчонками не разговаривала. Но едва один попытается стать ей ближе, чем другие, она из какого-то непонятного чувства самозащиты тут же от него отворачивается.

А тут в первые же часы знакомства с Игорем позволяет ему смотреть на себя так, как никому другому не позволяла, и волнуется, и делает глупость за глупостью, которые еще вчера осудила бы у любой из подруг.

Голоса скрипки и виолончели растаяли, как последние лучи ушедшего за горизонт солнца, а они продолжали свой вальс, чувствуя нарастающую внутри них мелодию.

Еще три выходных — еще три встречи.

Чтобы не пропало ни минуты из дозволенного Игорю времени, Галина приходила к воротам военного городка раньше, чем появлялись танкисты, получавшие увольнение в город. Увидев Игоря, бежала к нему, будто вечность его не видела. Не замечая в упор глазеющих на нее солдат и более сдержанные взгляды женатых командиров, она брала его под руку, и они сворачивали не вправо, к городу, как все, а влево, к близкому поселку с крытыми соломой хатками и небольшими фруктовыми садами. Невдалеке вилась речушка с ветлами на берегу. В тени деревьев было свежо и тихо, и никто не мешал делиться тем, что на душе.

За неделю разлуки у каждого накапливалось столько новостей, мыслей, планов, что не терпелось все выложить, и разговор поначалу выглядел сумбурным.

— Биология?

— Профессор сказал: толковая девчонка.

— Мордочку отвернешь после второго «отлично»?

— Уже отвернула. И не нужен мне младший командир — подайте командарма!

— А младший уже рапорт написал: мы с будущим врачом Галинкой решили пожениться.

— Поспешишь — свой танк насмешишь. Она отшучивалась, смеялась, а сама уже мечтала и верила: они будут вместе.

2

С трех сторон ровного, как столешница, плаца колонны охватили трибуну. На ней — знамя бывшей кавалерийской дивизии, ставшей в начале тридцатых годов механизированной бригадой.

Открыв митинг солидарности с борющейся Испанией, комбриг сказал о мятеже генерала Франко против законного республиканского правительства, о неравной схватке народа с фашизмом.

— Советские люди на стороне героической Испанской республики. И не словами, а делом!

Игорь стоял в двух шагах позади комбрига, дожидаясь, когда ему дадут слово от имени комсомольцев. До начала митинга Игорю казалось, что выступить нетрудно. Уже второй месяц газеты печатали сообщения о сборе денег, одежды и продуктов. Игорь говорил с ребятами своей роты — они отчислили месячный оклад в фонд Испании. Он думал призвать к тому же всех младших командиров и бойцов бригады. Но после речи комбрига понял: нельзя этим ограничиться. Испанцам нужны танки и танкисты, не могут они винтовками противостоять итальянским броневым колоннам и немецким «юнкерсам».

В последнюю встречу Галина спросила: «А тебе, Игорек, не прикажут?..» И слышалась в ее голосе боязнь за него. Но когда он ответил, что нельзя посылать регулярные части Красной Армии на край Европы, она неожиданно удивилась: «А как же женщины, дети? Их калечат, убивают...»

Как в полусне он услышал:

— От имени комсомольцев бригады — слово механику-водителю Мальгину.

Он шагнул к краю трибуны, обхватил ладонями перила :

— Прошу командование послать меня в Испанию добровольцем.

* * *

Они условились встретиться в выходной в городском саду, там, где месяц назад впервые увидели друг друга.

Какие только слова не перебрала она в тот час ожидания, чтобы его обрадовать: «Отлично сдала последний экзамен... Принята в институт... Все прекрасно!..» Но, увидев Игоря, почувствовала вдруг: нет слов.

Он был бледен, голос срывался.

— Прости... Уезжаю... Сегодня...

Ответ пришел накануне вечером: рапорты танкистов-добровольцев удовлетворены. Меньше суток оставалось на сборы, а теперь уже до отъезда — несколько часов. И он не может ничего объяснить Галине...

Каблук солдатского сапога высверливал ямку в утрамбованной дорожке.

— Куда?..

Он продолжал, как конь копытом, рушить под собой землю.

— Надолго?..

На лбу у него выступили градины пота.

— До чего ж ты, Игорек, красноречив сегодня, — попыталась Галя пошутить, но ей это плохо давалось. — Писать будешь?

Он виновато опустил голову.

— Не буду спрашивать, не можешь — не говори. А я скажу: меня приняли, слышишь, приняли!

В глазах его блеснула радость, но только на мгновение.

В кулачок сжала она два пальца Игоря и, садясь на скамейку, сняла с него фуражку, вытерла пот со лба, провела мизинцем по вздутой синей жилке.

— Насупился... Я же верю, я же буду думать о тебе, писать тебе, если даже адреса не получу. Откладывать буду письма — прочтешь, когда возвратишься... Может быть, скоро?

— Неизвестно...

Он прижал ее к себе, почувствовал, что кости ее хрустнули, взмолился:

— Прости косолапого...

— Медведушка! Мне от твоих лап не больно.

— У меня к тебе просьба, не откажи, Галочка... Ты будешь получать переводы по аттестату...

— Нет-нет, ни за что! Мы же не муж и жена! И потом, мне ничего не нужно.

— У меня ж никого нет ближе тебя, а деньги, к чему они мне...

— У тебя же дядя в Свердловске — посылай ему.

Она поняла, что он уезжает куда-то далеко, что он по доброте своей и любви хочет облегчить ей учебу, но что-то не давало согласиться.

— Я боюсь... боюсь тебя потерять...

Они сидели, обнявшись, и шептали друг другу слова, полные тоски и нежности.

В ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ КОМАНДИРОВКЕ

1

Бойкий Николай Цыганов, вхожий во все окружные и центральные военные учреждения, и тот не мог ничего узнать о судьбе Игоря — как будто испарился человек.

Единственное, что он услышал: Мальгин в правительственной командировке.

Что сказать Гале?

Он встретил ее в институте после лекций и, провожая по безлюдному переулку к общежитию, говорил непривычно витиевато и таким тоном, словно узнал в Москве что-то обнадеживающее.

— Что значит правительственная командировка? — спрашивала Галя. — Жив ли, и этого не знают?.. Может быть, Игоря уже нет...

Ее трясло. В пальто из дешевой хлопчатки без ватина было холодно, но еще холодней становилось от отчаяния.

— Игорь жив! Он вернется! Вот увидишь! Она испытующе глядела в глаза Николая. Его искренняя вера в Игоря успокаивала, но ненадолго.

— Почему же скрывают? Скажите честно: Игорь в Испании?

Она подумала об этом, когда прочитала в газете телеграмму Центрального Комитета Компартии Испании с благодарностью советскому народу за братскую помощь республике. В ответной телеграмме Сталин писал, что трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от гнета фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а общее дело всего прогрессивного человечества.

В той ответной телеграмме не было и намека на помощь людьми и военной техникой, но не могло же правительство ограничиться отправкой продовольствия и медикаментов. Чьи же танки и самолеты появились у республиканцев, если не советские?.. Он там, только там!

— Я фельдшер, работала в клинике... — Галя задыхалась и от острого воющего ветра, и от волнения. — И стрелять умею... Я должна в Испанию... Попросите за меня!

Обнадежить?.. Николай знал, что девушек не посылали и не пошлют в Испанию. Но зачеркнуть ее мечту не было сил. А ей казалось, что он может ей помочь, но жалеет — боится, как бы не погибла. И его молчание оскорбило Галю. Она остановила Николая жестом, чтоб дальше не провожал, и быстро пошла к общежитию.

Цыганов глядел ей вслед и думал, что вот так, в этом тонком, не для зимы, пальто, в этих резиновых, промерзших насквозь ботиках Галя побежала бы сейчас, если б могла, до самой границы, а там дальше и дальше до Пиренейских гор, за которыми ей мерещится Игорь.

2

Двадцать семь танкистов прибыли в Москву из различных гарнизонов. Этих первых добровольцев свели в группу Фрола Жезлова, чтобы отправить к испанским берегам.

Задача не из легких. Одну боевую машину, одного человека и то трудно втайне перевезти с одного края континента на другой. А переправить с востока Европы на ее далекий пылающий юго-запад надо было сотни людей и машин, тысячи снарядов, миллионы патронов.

Когда знакомились, все были в военной форме. У Жезлова — три шпалы в петлицах, у Игоря и его товарищей — треугольники младшего командного состава. К вечеру их повели не то на склад, не то в магазин, где не было ни покупателей, ни продавцов, а на полках — любых размеров, расцветок и покроя гражданские костюмы, верхние рубашки и обувь. «Выбирайте что кому нравится», — сказал сопровождающий.

Три недели дожидались в южном порту парохода. Из дома почти не выходили. Самостоятельно пытались выучить хоть с полсотни испанских слов, необходимых для первого общения. Знакомились по переводной литературе с новинками итальянской и немецкой военной техники. Искали подходящую замену своих имен и фамилий на испанский лад. Но только в Испании Миши и Пети стали Мигелями и Педро, а Игоря новые друзья на Пиренеях перекрестили в Мальгинио.

В предрассветный час добровольцы незаметно для посторонних погрузились в старенькое судно, чей хозяин и экипаж, жители Кипра, представления не имели, кого они повезут, и согласились идти в опасный рейс, получив, должно быть, солидную плату.

Одно преимущество имел пароходик перед другими кораблями: вряд ли в зарубежных водах могло кому прийти в голову, что на латаной-перелатаной посудине станут пробираться в Испанию советские люди.

Шли через Босфор и Дарданеллы, Мраморным и Средиземным морями, где шныряли фашистские пираты, готовые по малейшему подозрению пустить ко дну любое идущее в Испанию судно.

Высадились в порту Картахена — там должен был через несколько дней пришвартоваться теплоход «Комсомолец».

Теплоход подошел ночью. Портовые рабочие занялись выгрузкой мешков с зерном и сахаром, ящиков с медикаментами, мясными консервами, банками сгущенного молока. Танкистам Жезлова и матросам «Комсомольца» предстояло поднять из трюмов странные домики с днищами в два слоя дубовых досок.

— Какие-то домики... — Игорь удивленно посмотрел на Жезлова. — Наверное, перепутали на погрузке...

Жезлов ухмыльнулся — в тех домиках жильцами были танки Т-26. Он принимал на Ленинградском заводе каждую из пятидесяти машин этой первой партии, направляемой в республиканскую Испанию. При нем в сборочном цехе все пятьдесят обрастали досками: случись перехват «Комсомольца» фашистскими военными кораблями — маскировочные домики могли при обыске обмануть врага. Теперь их со всеми предосторожностями поднимали краном и ставили на ленту транспортера.

— Гляди, Мальгинио, чтобы ни одного удара, чтобы ни одна дощечка не отошла — никто в порту догадаться не должен.

После выгрузки машин в Картахену прибыли группы республиканских милисианос и бойцов Интернациональной бригады обучаться танковому делу.

Игорь обучал механиков-водителей. К нему прикрепили девять испанцев, семь французов, двух итальянцев, венгра и финна. Это были коммунисты, рабочие, хорошо знающие технику, но никто из двадцати никогда не заглядывал внутрь танка, а Игорь не знал ни одною языка своих учеников.

Жезлов подбадривал:

— В теории сами разберутся — грамотные. Натаскивай их практически, чтобы за месяц научились машину водить и мелкий ремонт делать!

* * *

На лобовой броне, возле люка, с которого Игорь на весь месяц обучения снял крышку, сидит в форме народной милиции испанец Марсело. Узкая пилотка — как птица, присевшая на миг, чтобы тут же вспорхнуть. Кожаная куртка не достигает талии, стянутой широким красным шарфом. Зеркально блестят полуботинки, штаны перехвачены шнурками на щиколотках.

Во всем облике Марсело — неподражаемая осанка, бесподобная манера испанцев держать себя гордо и броско даже тогда, когда никто на них не смотрит.

По желтой траве полигона бежит остуженный морем ветер, приподнимается к Марсело, будто хочет вместе с ним заглянуть в люк. За рычагами — Игорь. Позади него, на днище, с которого убрали ящики из-под снарядов, сидит, по-турецки подвернув под себя длинные ноги, венгр Ференц Ковач. Взгляд его прикован к движениям Игоря, который включал мотор, давал ему разные обороты, показывал, как надо брать на себя то один, то другой рычаг, чтобы развернуть машину.

Горячий Марсело сует голову в люк. Потоком хлещет его речь — даже испанец с трудом разберется в ней. Но жесты объясняют Игорю: Марсело просится за рычаги, на трассу, на полосу препятствий. Ведь он шофер и милисианос — он все понял, ему можно доверить машину!

3

В те же октябрьские дни итальянский пароход доставил в занятый мятежниками южный порт двести пятьдесят танков «ансальдо» — сто из них были оснащены огнеметами. Германия к этому времени снабдила Франко танками, а также самолетами и новейшей противотанковой артиллерией.

Вооружившись этими фашистскими подарками, Франко начал наступление на Мадрид, рассчитывая сокрушить республиканскую армию и занять столицу не позднее 7 ноября.

26 октября 1936 года первая линия обороны Мадрида была прорвана.

Через два дня подоспевшие из Картахены танки Жезлова заняли исходные позиции южнее Мадрида.

За рычагами управления сидели двадцать семь добровольцев. Для двадцати трех машин водителей не хватало — нельзя было еще доверить танки бойцам, наездившим всего по нескольку учебных часов.

Игорь остался в танке Жезлова. Заряжающим в эту машину взяли Марсело — он неплохо стрелял из танковой пушки и пулемета.

29 октября республиканцы решили контратаковать наступающих мятежников.

Впереди находилась спешно сформированная бригада коммуниста Энрике Листера. В бригаде — два батальона обстрелянных дисциплинированных бойцов Пятого полка мадридских пролетариев, остальные пехотинцы прошли всего-навсего двенадцатидневное обучение и только накануне боя получили винтовки.

На высоте, с которой просматривалось плоскогорье с колоннами мятежников, движущимися на Мадрид, стояли Энрике Листер, Фрол Жезлов и переводчик. В бинокль попадали то голова, то хвост колонны марокканцев, то пушки, то танки, замыкающие строй частей.

Молодой, рослый Энрике Листер, вытягивая руку в сторону мятежников, говорил, что они всегда наступают плотными густыми колоннами, выдвигая вперед артиллерию и оставляя танки во вторых эшелонах.

— Если случится отход или остановка в наступлении, пехота попадет под свой танковый огонь. Фашисты откровенно предупреждают об этом марокканцев, да и своих солдат-испанцев тоже предупреждают. — Листер вынул карту из кармана, опустился на корточки, развернул ее на коленях: — Колонны идут через Сесенью — городок за этой горой. Там, наверно, много танков.

Жезлов всматривался в карту:

— Обойдем колонны с запада. Отрежем танки. — И добавил сдержанно: — Пехоты бы нам немного...

Он не решался настаивать — понимал, что через какой-то час или даже полчаса бригада столкнется с дивизиями врага, а у Листера слишком мало сил. Но уходить танкам далеко без пехоты тоже нельзя.

Листер, снова поднося к глазам бинокль, вглядывался в густеющие черные колонны, которые, видимо, стягивались для атаки.

— Возьмите роту новичков. Обстрелянных мадридцев дать, к сожалению, не могу.

* * *

Сесенья. Маленький городок, каких в Испании тысячи. Каждый дом — крепость с каменными метровыми стенами. И к этим крепостям движутся двадцать семь машин Жезлова с десантом пехотинцев на броне. Метров триста — долина, а там отвесный подъем, скалы, ущелья узкие, а выскочишь из них — открытое обзору поле, и за камнями противотанковые пушки.

Жезлов по радио командует батальону рассредоточиться. Но где это сделать, если за ровным полем — рвы и овраги, скалистые ущелья. Машины взвода разведки подавили две противотанковые пушки, но чем ближе к Сесенье, тем их больше, а пехотинцы-десантники, радуясь приказу Жезлова не маячить на танках, когда те проходят по ровному полю, соскочили и куда-то исчезли. И нет поддержки пехоты ни на подступах к Сесенье, ни на его окраине.

Там, на окраине городка, танкисты разведки обнаружили танки, пополняющиеся боеприпасами и горючим.

Шум вражеских машин возле складов заглушал гул двадцатьшестерок, охватывающих городок в полукольцо. А когда советские машины подошли ближе, исход боя был предрешен.

На максимальной скорости, ведя огонь из сорокапятимиллеметровых пушек, машины Жезлова подошли к складам. Рвались боеприпасы. Горели немецкие T-I и итальянские «ансальдо». А те из них, которые вырвались и начали отстреливаться из пулеметов, не в состоянии были простыми пулями пробить броню двадцатьшестерок.

Игорь, оглохший от взрывов, от гула и лязга, скорее чувствовал, чем слышал, команды Жезлова. В смотровой щели возникали то острый угол машины, то выскакивающие танкисты, и он, беря на себя рычаги, давил гусеницами вражеских офицеров, солдат, технику.

Смертельная опасность нарастала и для наших экипажей. Фашистам удалось втащить две маленькие противотанковые пушки на плоские каменные крыши домов. Невидимые из танков, они открыли огонь. У одной двадцатьшестерки пробило башню, другой снаряд угодил в моторную группу.

Но бой был победный. Ни один вражеский танк не вышел из Сесеньи. А мятежные войска, схватившиеся с бригадой Листера и оглушенные внезапным ударом с тылa танков Жезлова, повернули вспять.

СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ ГЕРОЙ ИСПАНИИ

Я имею все основания утверждать, что Советский Союз отправлял в Испанию лучшее свое оружие. Что касается танков, то они по своим качествам превосходили германские и итальянские танки мятежников.

В середине октября в республиканскую зону прибыли 50 советских танков. Уже 29 октября испанские танкисты, обученные советскими товарищами и сопровождаемые в бою храбрыми инструкторами, продемонстрировали полное превосходство над врагом и его техникой, нанеся ему тяжелые потери.

ЭНРИКЕ ЛИСТЕР.

Техника — молодежи. 1970, № 2, с. 57.

НА ПОМОЩЬ РЕСПУБЛИКЕ

С октября 1936 г. по март 1937 г. более 25 судов СССР, Испании и других стран перевозили оружие... для республики. За это время республиканская армия получила из Советского Союза 333 самолета, 256 танков, 60 бронеавтомобилей, 3181 станковый и 4096 ручных пулеметов, 189 тыс. винтовок, 1,5 млн. снарядов, 376 млн. патронов, 150 тонн пороха, 2237 тонн горюче-смазочных материалов.

Мужественно боролись с врагом советские танкисты: П. М. Арман, К. Я. Билибии, С. М. Быстров, Ф. К. Ковров, С. М. Кривошеин. П. Е. Куприянов, А. В. Никонов, В. М. Новиков, С. К. Осадчий, Д. Г. Павлов, Д. Д. Погодин, Н. А. Селицкий, П. А. Цаплин, М. В. Юдин и другие.

История второй мировой войны, т. 2, с. 53, 55.

СУТКИ В ОСАЖДЕННОМ ТАНКЕ

Сегодня спасся экипаж еще одного республиканского танка, из тех трех, которые, как мы писали вчера, застряли в расположении фашистов на подступах к Сарагосе. Чудо не свершилось само — его свершил безграничный героизм бойцов, их упорство и вера в свои силы.

Тройка храбрецов только что добралась до передних линий правительственных частей. Мы их обнимаем — исцарапанных, обожженных. Они рассказывают — медленно, устало, радостно.

Танк был подбит несколькими снарядами. Его окружили фашисты — он отстреливался двенадцать часов, но постепенно враги приблизились и, забросав машину гранатами, насели на нее.

Экипаж заперся и решил не сдаваться живым. Фашисты влезли на танк, стали окликать сидящих в нем. Ребята сидели тихо, притворились мертвыми.

Мятежники вместе с итальянцами решили открыть танк. Начали лазить по нему, стучать молотками, ковырять ломами. Машина была закупорена наглухо, как несгораемый шкаф. Засовы и болты крепко держали изнутри.

После нескольких часов возни фашисты умаялись, решили отдохнуть и пообедать тут же, на танке. Пообедав, легли на танк, вздремнули. В этот момент один из танкистов внутри зашевелился. Мятежники моментально ссыпались с машины и возобновили атаку.

Они начали бить зажигательными гранатами по нижней части танка, загорелась резина. «Мы сидели, молчали и курили, — рассказывает командир, — истекал девятнадцатый час боя в окружении».

Огонь погорел и опять потух. До бензиновых баков он не добрался. Танкистам было слышно, как мятежники совещались. Они решили покончить с экипажем раз и навсегда — не верить ничему, пока не увидят воочию трупов и не вытащат их из машины.

Началась новая атака на танк. Теперь надеяться было не на что. Трое бойцов решили покончить с собой в тот момент, когда враги проникнут внутрь машины.

Вдруг они услышали рядом взрыв снаряда, затем другого, третьего и крики раненых. Республиканская артиллерия, а затем республиканские танки после ночной пехотной разведки установили точный прицел и создали вокруг танка огневую завесу.

Стрельба стихла. Фашисты, очевидно, отбежали и попрятались. Наступила решающая минута. Надо было использовать ее немедленно. Это был последний и единственный шанс на спасение.

Командир танка с трудом повернул пушку и сделал три выстрела. Затем снял замок, передал командиру башни и приказал ему бежать. Фашисты открыли огонь по бежавшему. Он упал за пригорком. Командир приставил пулемет к отверстию, дал очередь и приказал бежать водителю. Последним выбежал он сам.

Мятежники направили на них целый ливень пуль. Тройка бойцов лежала за пригорком, крепко прижавшись к земле, пока фашистам не надоело стрелять. Затем сделали новую перебежку, затем третью... Исполнилось ровно двадцать четыре часа их сопротивления.

Они стоят, курят, пьют воду. Подробно и обстоятельно дают они указания другим бойцам, которые сейчас под прикрытием огневой завесы будут на бронированном тягаче вытаскивать их машину...

МИХАИЛ КОЛЬЦОВ.

Правда, 1937, 19 окт.

НАПРАСНЫЕ НАПАДКИ

В некоторых современных изданиях встречаются порой замечания, что будто бы те танкисты, которые сражались в Испании, не критически переносили боевой опыт в СССР. В частности, они якобы отрицали самостоятельную роль танковых войск и уверяли, что танки могут лишь сопровождать пехоту. Особенно часто упоминается в этой связи имя Д. Г. Павлова.

Мне хочется защитить здесь его имя. Нападки эти напрасны, а их авторы ставят

вопрос с ног на голову. В действительности дело обстояло как раз наоборот. Павлов справедливо доказывал, что те легкие танки, которые были у нас, вроде Т-26, не способны решать крупные задачи; между тем роль танковых войск растет с каждым месяцем; значит, нам необходимо улучшать имеющуюся технику, создавать новые танки, более мощные и более подвижные. Фактически этот тезис и был претворен в жизнь, ибо за него ратовала сама же жизнь.

К. МЕРЕЦКОВ, Маршал Советского Союза.

На службе народу. М.: Политиздат. 1968, с. 200–201.

НЕОЖИДАННЫЙ ВЫЗОВ

1

Накануне первомайских торжеств тридцать шестого года правительство наградило орденами группу ленинградских танкостроителей, среди них и Кошкина, за создание проекта и экспериментального образца сто одиннадцатого — первого в мире танка с противоснарядной броней.

Радость омрачала беда, обрушившаяся незадолго перед этим на коллектив опытного завода, — начальника КБ Гинзбурга сняли с работы. На его место назначили Кошкина.

Михаил Ильич доказывал, что у него ничтожный стаж и опыт конструирования, что не может он руководить инженерами, знающими больше его, но с ним не посчитались.

Осенью Серго прислал Кошкину телеграмму-молнию. Срочный вызов восприняли на заводе по-разному. В цехах решили: нарком желает ближе узнать нового начальника КБ. В заводоуправлении забеспокоились: не связана ли молния с задержкой монтажа Т-111. Лишь одна машина была смонтирована и испытана на полигоне. Поступили в сборку детали и узлы еще для двух, но монтаж застопорился — прокатный стан, на котором ижорцы прокатывали шестидесятимиллиметровую танковую броню, вышел из строя. Ремонт и наладка его затянулись.

— Нарком, может, не знает, что ижорцы...

— Не из-за брони вызов.

— Думаете, просчет в конструкции?

* * *

На следующее утро Кошкин поднимался в приемную народного комиссара тяжелой промышленности. Он запомнил ее по тридцать четвертому году многолюдной, шумной, а очутился в строгой тишине, увидел единственного посетителя — военного, сидящего к нему спиной за журнальным столиком. В глубине приемной тихо говорил по телефону помощник наркома.

Военный обернулся, и Кошкин узнал адъютанта начальника управления бронетанковых войск. Подошел к нему. Во время приездов в Ленинград адъютант бывал неизменно улыбчив и весел, как, впрочем, большинство преуспевающих по службе молодых военных. А тут — не свойственная ему серьезность.

— Прилетели?..

— Нет, поездом. Случилось что?

-Неприятность. Ночью узнали...

Адъютант не сказал больше ничего.

В приемную возвратился помощник, передал приказание начальника управления доставить папку переписки по танкам.

— Есть! — щелкнул каблуками адъютант и вышел.

Помощник обернулся к Кошкину:

— Здравствуйте, Михаил Ильич. Простите, у товарища Серго непредвиденные обстоятельства. Позвоните завтра утром из гостиницы — номер вам с вечера забронирован.

Но только Кошкин направился к выходу, помощник остановил его:

— Подождите, пожалуй. Может, буря утихнет.

«Ночью узнали... Переписка по танкам... Буря...» — сопоставлял Кошкин. И от этих загадочных слов, и от тишины, густой и тревожной, у Михаила Ильича возникло и нарастало ощущение, что беда произошла с танками. «С нашими?..»

В конце лета тридцать шестого года на Ленинградский завод поступила шифровка: срочно подготовить к отправке пятьдесят танков Т-26. Такие приказы были делом обычным — десятки партий боевых машин ежегодно уходили с завода в военные округа. Но странным выглядело требование соорудить для каждого танка контейнер, схожий с дачным домиком. «Зачем декорации? К какому спектаклю?» — спрашивали рабочие, а принимавший машины Фрол Жезлов делал вид, что ничего не знает: приказ — и все тут, лучше, мол, не расспрашивать и не распространяться о контейнерах-домиках.

Только через два с лишним месяца, когда газеты стали писать о танках республиканской армии, о первых удачных танковых рейдах в тылы мятежников и интервентов, ленинградцы догадались: «Наши двадцатьшестерки!..»

И вдруг газеты перестали упоминать о танках республиканцев. «Что произошло?» — думал Кошкин, перечитывая сообщения из Испании.

«Мятежники, — писали «Известия», — сконцентрировали на мадридском участке все свои марокканские части и иностранный легион численностью 15–16 тысяч человек. С утра 9 ноября мятежники усилили бомбардировки Мадрида. Вокруг Мадрида возводятся новые баррикады».

И опять ни слова о танках, так же как и в телеграмме, отправленной 11 октября корреспондентом «Правды» из мадридского пекла:

«В ночной и сегодняшней утренней атаках республиканцами взято много пленных. Утром республиканская авиация совершила блестящий налет на фашистский аэродром Авила и уничтожила двенадцать самолетов... Вчерашний контрудар, направленный против фашистов в парке Каса дель Кампо, заставил их отступить в этом направлении. Мы увидели, что марокканцы умеют удирать не хуже других, когда на них нажимают пулеметами и ружейным огнем, авиацией и внезапной штыковой атакой».

Республиканская авиация... Конечно, наши самолеты! А танки?!

Кошкин все более склонялся к мысли, что беда произошла с машинами его завода.

Из кабинета Орджоникидзе вышли заместитель наркома по оборонной промышленности и начальник управления бронетанковых войск.

— Михаил Ильич, пожалуйста, к наркому! — позвал помощник.

2

Нарком стоял в глубине кабинета, опершись ладонями о стол. Помощник опередил Кошкина, что-то сказал Серго, взял со стола бумагу и, прежде чем выйти, включил обе люстры. Заметив опавшие щеки, болезненную желтизну лица и горечь в глазах наркома, Кошкин подумал: «Другой... Совсем другой...»

Серго взял со стола стопу фотографий, молча протянул их.

Сердце Кошкина пронзила боль — она казалась еще острей, чем та под Царицыном, когда его подкосила пулеметная очередь...

На снимках были искореженные, обгоревшие танки. Вероятно, от прямых попаданий снарядов с одной двадцатьшестерки снесло башню, у других разворочена броня, разорваны гусеницы. В глубине извилистых улочек, отнявших у танков скорость и маневренность, угадывались серые тени каменных зданий.

Видимо, немецкие и итальянские пушки подстерегли Т-26 за частыми поворотами средневековых переулков, а из верхних окон и чердаков мятежники сбрасывали на подбитые, беззащитные машины бутылки с горючей смесью. Какой-то бесстрашный человек рискнул подползти так близко, чтобы сфотографировать гибель советских танков.

— Что тебе говорят эти снимки? — спросил наконец Серго.

Кошкин молчал.

Что он мог сейчас ответить наркому? Что конструкторы себя не жалели, создавая двадцатьшестерку, душу в нее вложили? Серго это знал. Как и все, что произошло с этими машинами на испанской земле с первого их боя в октябре под Сесеньей и во всех последующих боях. В броневой защите, силе и меткости огня они превосходили итальянские «ансальдо» и немецкие T-I, которыми интервенты надеялись сокрушить армию республики. Но броня любого из существующих в мире танков не выдержит прицельного огня пушек, только противоснарядная броня сто одиннадцатого выдержала бы... Не в том ли Серго видит вину завода, что замешкались с выпуском сто одиннадцатого, не сумели отправить его в Испанию?

Но Кошкин ощутил почти физически, что не одни эти фотографии, не одна трагедия в Мадриде, — что-то еще согнуло Серго. Драматические события второй половины тридцать шестого года многое в мире повернули к худшему, осложнилось и положение внутри страны. «Может быть, что-то личное обрушилось на Серго, не болен ли? Все внутри у него, кажется, клокочет...»

Молчание становилось невыносимым.

— Пошлите меня в Мадрид, — вдруг попросил Кошкин.

— Искупление? За чьи грехи?.. Ты в институте был, когда армия уже имела тысячи двадцатьшестерок. Да и конструкторы... Разве могли предусмотреть такое? — Поднял со стола фотографии. — Нет, Михаил Ильич, тебе здесь работать, здесь не легче будет, чем в Испании!

Прошел до окна, где в углу стоял глобус, и, тронув его пальцем, заставил кружиться.

Кошкин следил за движениями наркома. О чем думает Серго, глядя на мелькающие континенты? Не о большой ли схватке с фашизмом, которая, похоже, придет вскоре после этой войны в Испании? О том, что еще надо сделать, чтобы во всеоружии встретить большую войну?..

Несколько минут глядел Серго на вертящийся шар, а когда возвратился к рабочему столу, Михаил Ильич заметил в нем перемену. «Кажется, успокоился немного».

— Ворошилов и Тухачевский просят к февралю дать три образца сто одиннадцатого. Будут армейские испытания новой техники. Подумай, прежде чем сказать, — это реально?

— Один танк испытан, мы вам докладывали. Для двух нет брони, товарищ нарком.

— Посылаю своего заместителя к ижорцам. Броня будет. Справитесь?

— Справимся, товарищ нарком!

— Вот это мне и хотелось услышать. — Серго спохватился, что не пригласил конструктора сесть. — Чего стоим? Садись, Михаил Ильич, рассказывай. Трудно тебе?

«Скажу: КБ не по плечу мне». Но не успел рта раскрыть, как в тишину ворвался нетерпеливый телефонный звонок.

Серго снял трубку, выслушал, отвечая односложно:

«Нет... Да... Иду...»

Торопливо стал складывать испанские фотографии в портфель и произнес отчужденно, будто речь шла не о нем:

— Попадет сейчас товарищу Орджоникидзе...

«Вероятно, Политбюро», — подумал Михаил Ильич. Он попытался представить себе, как Серго стоит перед друзьями по революционной борьбе и, не щадя себя и тех, кто имел отношение к посланным танкам, держит ответ за беду в Испании.

Хотел себе представить и не мог.

ПРОВАЛ

1

Сто одиннадцатый проходил заводские испытания. И уже на первых этапах обкатки стали выходить из строя ходовая часть и двигатель.

— Ты дал им дикие нагрузки, скорости немыслимые. У самого господа бога сердце лопнет от подобных фокусов! — убеждал Троянов, так и оставшийся заместителем начальника КБ. Он только что возвратился из Москвы — готовил для показа правительственной комиссии самоходки — и в испытаниях Т-111 не участвовал. — Ставь немедля запасные двигатели, получил для опытной партии — и ставь! Дай им нормальные нагрузки, и я убежден: выдержат и наши испытания, и армейские.

Кошкин не соглашался. Он видел причину провала сто одиннадцатого в другом: малая мощность двигателя, ходовая часть с узкими гусеницами, недостаточным запасом прочности и большим давлением на грунт не могут обеспечить машине необходимую подвижность и надежность. Нельзя было на средний танк ставить броню в шестьдесят миллиметров. Отсюда и неудачи уже на первых этапах обкатки.

— Нет, ни на эти танки, ни на опытную партию ставить такие моторы не будем. Танк без будущего... Пусть лучше умрет в чертежах, на испытаниях, чем в бою! Сделаем другой танк, полегче, и моторостроители создадут мощный двигатель, тогда... Еду в Москву, скажу Серго: сто одиннадцатого не будет.

— Сумасшедший! Тебя разорвут. Наш главный военный советник в Испании просит прислать три экспериментальные машины, не дожидаясь выпуска серийных. Серго и Ворошилов намерены поставить вопрос в ЦК.

— Серго же знает о катках...

— Я не говорил.

— Ты же обещал! — Кошкин с удивлением глядел на Троянова. — Я не писал, не телеграфировал наркому — выходит, скрыл?! Как теперь скажу о моторах?..

Он отвернулся от заместителя, посмотрел, как по глубокому снегу полз на холм танк. Из выхлопных труб вырывались черные, жирные, как деготь, хвосты. Узкие гусеницы лязгали траками, прокручиваясь вхолостую, не в силах втащить машину даже на эту небольшую высоту. Еще немного похрипел мотор и, захлебнувшись, умолк.

Кошкин, ссутулившись, пошел от холма к автомобилю на обочине шоссе, за ним — Троянов. Сели, молча проехали километров двадцать. Троянову стало невмоготу сдерживать себя.

— Гордыня тебя заела! — сердито заговорил он. — Забыл, что вырос на этом танке? На свалку сто одиннадцатый! А думал ли ты, храбрец, что будет с конструкторами, с Семеном Гинзбургом, наконец, после твоего признания провала?

Кошкин молчал. Он понимал, что приговор сто одиннадцатому будет приговором Гинзбургу. Задумал и проектировал танк не Кошкин, а Семен. Мало поклепов, обвинений на голову бывшего начальника КБ, теперь это — самое страшное. Скажут: Гинзбург обманывал наркомат, государство, с умыслом выбрасывал на ветер народные деньги, силы, время. И не подняться тогда Семену, никогда не подняться...

«Это ты, ты, ты!!!» — выл встречный ветер, бросая в лобовое стекло ледяную крупу. Кошкин закрыл глаза.

Он старался понять, на каком этапе проектирования допущена ошибка, нет, не ошибка, просчет. Увеличивать броню до шестидесяти миллиметров на среднем танке нельзя.

«Как я мог обещать сто одиннадцатый к армейским испытаниям? — проклинал он себя. — Обещал — и провалился!»

Кошкину теперь казалось, что все, чем занимался он, став начальником КБ, было самообманом, цепью заблуждений, оплошностей, просчетов. Ему стало жутко — ощущение такое, словно в кавалерийской атаке он выбит из седла и конь бешеным галопом несет его вниз головой по каменистому полю.

2

Ждал в Москве вторую неделю — нарком не вызывал. Михаил Ильич выехал из Ленинграда без звонка, не спросив разрешения у Серго, и в наркомате его не застал. Помощник наркома посоветовал написать докладную записку о причинах прекращения испытаний сто одиннадцатого.

— Вернется нарком, пригласит, наверное. Лучше из гостиницы не отлучаться.

И Михаил Ильич не то что на улицу — спуститься поесть себе не разрешал. Пробежит коридором до буфета на своем этаже, возьмет что-нибудь в номер и опять меряет его шагами — пять в длину, три в ширину. И все анализировал, обдумывал, перепроверял в памяти сделанное за этот год, когда вопреки здравому смыслу его назначили начальником КБ.

Каждый час тех семи недель после разговора с наркомом и обещания представить на армейские испытания сто одиннадцатый, каждый час он безжалостно требовал от себя, от людей в КБ отдать мысли, силы, время — все сполна отдать трем экспериментальным машинам. «Не исключено, что кое-кто из конструкторов предчувствовал провал, но не сказал ни слова. Боялись, наверное, что даже намек на неудачу навлечет на них подозрение, а то и прямое обвинение во вредительстве. Может быть, я сам породил скрытность у людей, боязнь сказать правду в глаза?»

Не вытерпев томительного ожидания, Кошкин однажды все же позволил себе походить по улице. Он поднимался вверх по Тверской, не отрывая глаз от скрипящей под ботинками пороши — так и мерещилось, что идущие навстречу люди замедляют возле него шаг, подсознательно чувствуя в нем тяжко повинного перед ними...

Веселый снежок, морозный воздух не в состоянии были освежить голову, освободить ее от одних и тех же трудных, неотвязных дум.

Вечерами Кошкин, не зажигая света, подолгу стоял у окна, глядел на Красную площадь. Вся жизнь, начиная с того мгновения, когда он, одиннадцатилетний, ступил на эту площадь, была незримо связана с ней. В семнадцатом году прижимался к брусчатке, подползая к Спасской башне, где засели юнкера. Сюда приезжал с Южного и Архангельского фронтов. Когда учился в Москве, часто приходил слушать бой курантов, а потом, заезжая из Вятки и Ленинграда, не раз стоял с обнаженной головой перед Мавзолеем!

Ночью он вышел из гостиницы на безлюдную Красную площадь. Тысячеголосо ревела метель, неся тучи снега от Василия Блаженного к Историческому музею. И словно этот снег, метались, сталкивались мысли. «За свое ли дело взялся, Кошкин? Какой ты начальник КБ, если не сумел вовремя обнаружить просчеты в конструкции, не углядел малый запас прочности важных узлов и механизмов, особенно ходовой части?..»

Когда он поравнялся со Спасской башней, часы начали отбивать двенадцать. За последним ударом последовала знакомая пауза, и над Красной площадью, одолевая вой и свист метели, возник и поплыл «Интернационал». В эти минуты Кошкин сказал себе: «Ты не имеешь права поддаваться отчаянию... Не получилась эта машина — получится другая».

Он не спал вторые сутки. Все время думал о тапке, рисовал в блокноте схемы узлов, снова и снова перепроверял расчеты, и постепенно стали вырисовываться новые решения конструкции. Они и раньше прорезались на мгновения, но таяли в неуверенности, в текучке дел, а сейчас приобретали реальные очертания.

В этом повороте от изматывающего самобичевания к поискам Кошкину неожиданно помог справочник Хейгля «Танки».

Он приобрел справочник незадолго перед выездом в Москву и успел только полистать. Теперь, в гостинице, прочитал четыреста страниц убористого текста, не отрываясь, подолгу вглядываясь в каждую из многочисленных фотографий.

В справочнике особых открытий не было — Кошкин давно изучил все доступные книги о танкостроении зарубежных государств. Читал и два первых издания Хейгля. Но третье, мюнхенское, переведенное весной этого года в Москве, отличалось от прежних широким разбором новых бронированных машин не только в старых танкостроительных державах, но и в молодых — Швеции, Японии, Польше, Чехословакии. Лишь о Германии в последнем выпуске не было ни слова.

Уже при чтении начальных глав Кошкин догадался об уловке издателей.

Хейгль умер в тридцатом году — имя его использовали для рекламы. Разнообразный по национальности состав авторов — американец, швед, австриец и немец — понадобился, чтобы, придав справочнику, казалось бы, «универсальный» характер, оставить в тени бронетанковое вооружение вермахта. Советское издательство в этом плане кое-что исправило, поместив примечания переводчика о немецком танкостроении и несколько фотографий полугусеничных тягачей, трехосных бронеавтомобилей и танков вермахта. Именно эти снимки вызвали у Кошкина наибольший интерес.

...Танки-разведчики на параде по случаю фашистского съезда в Нюрнберге. Некоторые — крупным планом. Своеобразная конструкция гусениц и особенно необычные контуры машинного отделения заставляли Кошкина много раз возвращаться к снимкам.

Машинное отделение было ниже, чем у всех других танков. «Не установлены ли на них дизели?»

Он перечитывал страницы, где говорилось о двигателях. По справочнику получалось, что всюду на танки ставятся стандартные автомобильные и авиационные моторы. Вероятно, дешевизна производства, возможность без дополнительных затрат на перестройку выпускать их в любом количестве сделали промышленников сторонниками бензиновых моторов. Но конструкторы и военные?.. Не могут же они не знать, не учитывать новых веяний и обстоятельств! Автомобильные моторы слабы для средних танков. Авиационные посильнее, но хрупки и легко воспламенимы, и это должно бы восстановить против них танкистов любой армии. Не скрывают ли немцы своих танков именно из-за дизелей? Крупп выпускает любые моторы, в их числе и дизельные. Если они уже вытесняют бензиновые на тяжелых грузовиках, то можно предположить, что дизели монтируются и на средних танках весом шестнадцать — двадцать тонн. «Иметь бы мощный дизель для сто одиннадцатого, может, и не провалились бы...»

Как ни больно было ворошить историю сто одиннадцатого, Михаил Ильич возвращался к ней снова и снова и в конце концов окончательно утвердился в мысли, что время и силы затрачены не зря — пусть позже немного, но противоснарядная броня на танках будет! Через год, два, может быть, и раньше появится, наверно, более тонкая, но более крепкая и вязкая броня, чем эта. Не одни ижорцы ищут. И Бардин, и такие, как Алексей Горнов! И пушка подходящая для такого танка, возможно, уже проектируется — люди не спят, работают. Знать бы их, соединить бы с ними свои усилия!

Поздним вечером в гостинице появился директор опытного завода. Рассказал, что его вызвал телеграммой нарком и больше часа расспрашивал о сто одиннадцатом. Узнав, что Серго возвратился в Москву и что в эти минуты он консультируется с танкостроителями других заводов, Кошкин решил, что не работать ему больше за чертежной доской. Товарищ Серго ему доверял и... ошибся.

Его охватило чувство непоправимости.

СНЕЖНЫЙ ТАНК

1

Почти всю ночь на выходной гостиница гудела: шаркали и топали в коридоре, отбивали чечетку в номере над головой. Кошкин не мог ни сосредоточиться над расчетами, ни заснуть.

Близко к рассвету прикорнул на кушетке.

Его разбудил настойчивый стук в дверь.

Человек, которому он открыл, нетерпеливо переступил порог.

— Кошкин Михаил Ильич?

— Да.

Незнакомец расстегнул две верхние пуговицы длинного кожаного пальто, извлек из внутреннего кармана конверт:

— Вам. И прошу спуститься вниз. Жду вас в машине.

На бланке народного комиссара тяжелой промышленности — наклонный, размашистый почерк Серго.

«Уважаемый Михаил Ильич!

Познакомился с докладной запиской. Обсуждал ее с танкостроителями и военными товарищами.

Одни считают ваши доводы убедительными. Другие их отвергают.

Надо поговорить.

Понедельник и вторник крайне перегружены.

Прошу приехать на дачу. Доверьтесь моему Волчку».

Возле главного подъезда гостиницы «Москва» Михаила Ильича ожидал «кадиллак» — длинный лимузин с серебряным журавлем на капоте. Водитель раскрыл дверцу, показал на сиденье рядом с собой.

Улицы и площади, окружающие гостиницу, были еще в сугробах — не успевали убирать. Но накануне метель утихла, будто призывая Кошкина унять метельную сумятицу в душе.

— Как вас звать-величать?

— Николай Иванович.

— Волчок ваша фамилия?

— Нет, товарищ Серго так окрестил.

Достаточно было понаблюдать, как шофер ловко объезжает сугробы и автомобили, чтобы догадаться, почему Серго так называет шофера.

Видимо, Красная площадь навеяла воспоминания: шофер рассказал, что возил Свердлова, Калинина, а однажды сменил заболевшего Гиля и целый день был с Лениным.

У шлагбаума, на выезде из города, шофер притормозил — скопилось много машин.

— Второй десяток лет работаю с товарищем Серго, но чтобы обидел словом!.. Было однажды, секретарь перепутал время вызова машины, и я опоздал в Сосновку на полчаса. Вижу: нарком нервничает. Ну, думаю, пропал... А он, заметив, как я трухнул, сказал только: «Нехорошо... Заседание ЦК...» «Постараюсь, Григорий Константинович», — говорю и как рванул! Двенадцать километров от Сосновки до этой окраины пролетел пулей, но вот как ухитрился промчаться кривобокими улицами с милицией на перекрестках — не понимаю. И доставил... секунда в секунду, через семнадцать минут по наркомовским часам.

Кошкин обдумывал, что сказать наркому, а водитель продолжал свой рассказ:

— Как-то помощник попросил меня дня три не возить Серго в Сосновку: сюрприз, говорит... Сошлись на что угодно — на болезнь, на поломку машины. Но как я мог такое позволить, если никогда не болел? А кивать на машину — все равно что плюнуть себе в лицо... Выходит товарищ Серго из здания наркомата с военным — три шпалы в петлицах, командир приграничной дивизии. Серго торопит: «С ветерком! В Сосновке попотчуем друга. Покажи, на что горазд!»

...Во время обеда слышу стук в стену. Поднялся я тихонько, чтобы не помешать беседе, но Серго тоже услышал стук — и за мной. Входим в кладовку, видим: двое что-то сооружают из жести и дерева. Серго одного узнал: «Изобретатель?! Какого верблюда под ковром прячешь?»

Незадолго перед этим изобретатель демонстрировал в наркомате портативный звуковой киноаппарат. Увидев нас, отступил в угол, а Серго продолжает допрос: «Зачем притащил?» — «Подарок, товарищ нарком». — «Кому?» — «Вам, товарищ нарком», — «Мне?! От тебя, молодого специалиста, никак не ожидал».

Рабочий, пожилой, солидный, пришел на выручку инженеру: «Подарок завода, директора...» «Не завода, а директора, согласен, — перебил Серго. — Но если бы он спросил рабочий коллектив, можно ли за счет государства делать такие подарки отдельным людям, рабочие наставили бы фонарей и директору, и заодно тебе, уважаемый изобретатель...»

— И чем кончилось? — заинтересованно спросил Михаил Ильич.

— Пригласил инженера и рабочего пообедать и за столом убедил, что больше всех достойны редкого подарка солдаты приграничной дивизии, которые не то что звуковое — немое кино и то смотрят раз в три месяца. И гость наш с тремя шпалами на другой же день увез подарок...

* * *

Перед Сосновкой шофер вдруг пожаловался Кошкину, что Серго почти и не отдыхает на даче — всегда у него здесь люди. То макеевского доменщика поселил на весь месячный отпуск, то ученого, то директора завода, а группами сколько сюда возил гостей!

— Если бы возможно было, — засмеялся шофер, — Серго, наверное, собрал бы в Сосновку всю свою индустриальную армию, все пять миллионов человек, и всех приветил бы, обласкал! А сам! Впервые в эту зиму появился тут вчера, да и то потому, наверное, что Тухачевский приехал, и разговор у них, видать, особо важный был.

2

Разговор Серго с Михаилом Николаевичем Тухачевским действительно был важный и касался штабной игры — предполагаемых военных действий на случай войны с фашистской Германией.

Игра проводилась Генеральным штабом по предложению Тухачевского.

Перед тем как представить высшему командованию свой расчет противоборствующих сил, Тухачевский зашел к Серго обменяться мнениями о военно-промышленном потенциале Германии, ее людских ресурсах, темпах роста немецкой армии, особенно танковых и авиационных соединений. Доктрина немецкого генерального штаба предполагала концентрацию максимума сил на главном театре военных действий. Тухачевский считал, что армия вторжения фашистской Германии, выставленная против Советского Союза, составит примерно двести отмобилизованных дивизий.

Серго согласился и посоветовал сделать примечание, что расчет предусматривает вооруженные силы одной Германии без ее возможных союзников в войне против нас.

Когда проходила штабная игра, Тухачевский не бывал у Серго, но как только она закончилась, поспешил к нему со своими тревогами.

Оказалось, Генштаб отклонил расчеты Тухачевского, считая, что Германия сможет выставить против Советского Союза всего около ста отмобилизованных дивизий, в том числе к северу от Полесья — на территории, избранной плацдармом штабной игры, — пятьдесят немецких дивизий и тридцать дивизий союзников. Этой армии ставилась задача овладеть Смоленском, как трамплином для наступления на Москву. Тухачевский настаивал: Германия способна будет сконцентрировать к северу от Полесья не менее восьмидесяти немецких дивизий, не считая союзников. Генштабисты, однако, отвергли его доводы, построили игру не на превосходстве наступающей фашистской армии, а на равном соотношении сил...

Серго хмуро слушал внешне спокойный рассказ Тухачевского.

— Легко, значит, досталась победа.

— Легко.

Рука Серю скользнула по столу, сжалась в кулак,

— Опасная самоуверенность! Раз наше — значит, лучше, раз наше — значит, больше и сильнее. Откуда берется это высокомерие? — Неожиданно для Тухачевского спросил: — Слышал, что произошло с танком сто одиннадцать?

— Хотел бы знать подробности.

Серго повторил основные положения докладной записки Кошкина, сказал о мнениях танкостроителей и военных специалистов.

— А как вы считаете, Михаил Николаевич? — спросил Тухачевского.

— Машину бы посмотреть да поговорить с Кошкиным. Мне кажется, его сторонники ближе к истине, чем опровергатели. А конструктор проявил отвагу, рискнув отказаться от одобренной и почти готовой машины.

— Вот где сидит его отважность! — звучно хлопнул себя по затылку Серго. — В Испанию бы этот танк, не горели бы там наши люди. ЦК собирался обсудить, можно ли, нужно ли послать туда экспериментальные машины. А этот Кошкин!..

Тухачевский понимал: раздраженность Серго вызвана не только и не столько докладной запиской Кошкина. Происходили события куда тревожней. Сложности последних месяцев, вспышки подозрительности к работникам Наркомтяжпрома, которым Серго верил, были главной причиной его взвинченности. А тут еще провал сто одиннадцатого...

— Допустим, танк в армию не пойдет, — сказал Тухачевский. — Разве это зачеркивает работу конструкторов? Сто одиннадцатый сыграл свою роль, доказал, что противоснарядная броня может стоять и будет стоять на будущих танках. Спасибо за это ленинградцам, а тем более Кошкину. И еще спасибо ему за то, что открыл нам глаза на слабость танка.

Тухачевский подошел к стене, нашел на карте Ростов-на-Дону.

— Помните приезд на Южный фронт представителя центра и вашу схватку с ним по поводу резервов? Вы добились приказа о переброске нам еще двух дивизий, а потом сами от них отказались.

— Не уловлю связи, — приблизился к карте Серго. — Мы решили ускорить наступление, выступить на неделю раньше, не ожидая резервов, выиграть на внезапности, которую Деникин не ждал. Это была тактика боя.

— А здесь мы имеем, пожалуй, дело с конструкторской стратегией. Но речь не об этом. Там и здесь я вижу мужество признать свои ошибки и вовремя их исправить. На подобный риск с танком и с собственной судьбой может пойти человек цельный, самозабвенный. Вы тогда предложили отвергнуть разработанный Военным советом и утвержденный высшими инстанциями план наступления крупными силами. Выиграло дело? Безусловно. Решение Кошкина чем-то напоминает ваше, Григорий Константинович.

3

Серго встретил машину во дворе. Кошкин взглянул на наркома и повеселел. За те два месяца, что минули после разговора о беде в Испании, лицо Серго вроде бы посвежело, движения снова стали порывисто-легки. Он шутил, радовался солнечному дню и приезду Кошкина.

— Здравствуй, Михаил Ильич, здравствуй! Волчок, наверное, не дал тебе позавтракать, значит, в чьем-то желудке свадьба, а в твоем нет и помолвки... Идем, моим хозяюшкам уже не терпится показать свое искусство! — И шумно, так, что на втором этаже слышно стало, ввел гостя в дом. Впустив его впереди себя в столовую, торжественно объявил: — Михаил Ильич Кошкин. Прошу любить и жаловать!

И, знакомя конструктора с семьей, по доброму грузинскому обычаю, представил сначала старшей — старушке-кабардинке, ставшей равноправным членом семьи Орджоникидзе:

— Лаврентьевна. Сердечнейший человек. Кого полюбит — закормит. А любит она каждого, кто переступит наш порог.

С той же ласковой щутливостью познакомил с Зинаидой Гавриловной и Этери.

— Украшение дома — ребенок, украшение стола — гость. — И усадил Михаила Ильича между собой и черноглазой дочерью.

Во время завтрака Серго похваливал Лаврентьевну за сочувствие к нему — жертве строжайшей диеты, навязанной медиками и Зинаидой Гавриловной.

— Никто, кроме Лаврентьевны, меня не жалеет. Прошу сациви — куриного студня, а Зина твердит: тебе вредно, и лобио — фасоль с орехами — вредно. А Лаврентьевна тайком подкладывает мне. Пусть здравствует еще сто лет моя Лаврентьевна!

После завтрака Серго пригласил Михаила Ильича сыграть в бильярд.

— Не терпится под столом посидеть? — засмеялась Зинаида Гавриловна. — Придумал: проигравший — под стол, а так как почти всем проигрывает, то непрерывно там и сидит... Уж вы пощадите его, Михаил Ильич!

— Никудышный партнер — это верно, — рассмеялся и Серго, — но все-таки попытаюсь одолеть — у меня сегодня боевое настроение.

— А я и не помню, когда кий в руки брал, — признался Кошкин, когда они вошли в бильярдную.

— Человек танки строит, а прикидывается неумельцем.

И, засучив рукава, Серго потуже завязал синий шнур с кистями, перепоясавший чесучовую, навыпуск, рубаху.

— Ставь шары и разбивай! Может, подставишь на счастье мне.

Кошкин ударил — три шара оказались напротив луз.

— Начинаю атаку. Держись!

Два шара один за другим угодили в лузы. Видимо, такого давно не бывало у Серго — он возликовал:

— Ого! Фортуна! Ты хороший человек, Михаил Кошкин. — Но тут же подозрительно глянул на гостя: — Ты не подыгрываешь? Не люблю!

— Сам не люблю.

— Выходит, я слабостью гостя пользуюсь? Нет уж, пользуйся моей. — И легонько стукнул своим шаром по чужому, чтобы Кошкину ничего не стоило добить его. Но чужой нырнул в лузу — не рассчитал Серго удара.

Первую партию выиграл Серго, вторую — Кошкин.

— Это хорошо, что ничья. Можно на равных побеседовать, — сказал Серго.

4

В гостевой комнате, куда они зашли, обстановка и тишина располагали к беседе. Но волнение, которое Серго сумел снять во время завтрака и в бильярдной, опять охватило Кошкина, как только он сел в кресло у круглого столика. Серго это заметил.

— Не беспокойся, Михаил Ильич, ты — гость и защищен от моей горячности. Я только поругаю тебя за тон кающегося грешника в докладной. Зачем? Какой конструктор, если он, конечно, настоящий конструктор, не сомневался, не терзался? Ты имел мужество сообщить правду, и как бы я ни был зол на тебя, на себя, на всех — я сумею все понять, если увижу, что начальник КБ Кошкин рук не опустил, искать не перестал. Прежде всего хотелось бы услышать о твоих ближайших планах.

А у Михаила Ильича, как назло, сумятица в голове. Вспомнил о блокноте, нерешительно вынул его, торопливо стал перелистывать, искать, что-то отрывочно объяснять, поражаясь тому, что нарком не перебивает, а присел на подлокотник его кресла, наклонился к наброскам.

— Что за кубики?.. А пунктиры что обозначают? А расчет почему не окончил? Любопытный же расчет!

Похоже было, Серго догадывался, каких усилий, какой выдержки потребовали эти наметки от человека, у которого с каждым днем двухнедельного ожидания росла тревога за судьбу КБ и свою собственную...

Внимание наркома к наброскам, несколько минут назад казавшимся Кошкину наивными, совсем еще туманными, немного успокоило. Завязался разговор о проблемах, волнующих конструкторов. Каким типам машин отдавать предпочтение, создавая новые образцы? Как найти наиболее удачное сочетание броневой защиты, ходовых свойств и огневой мощи танка?

— Броня, огонь, движение. Какой тип танка сольет в себе это триединство с наибольшей пользой? — размышлял Серго. — Я спросил на ХЗ, отвечали: «Конечно, легкий. Разве серия наших БТ не утверждает это?» Спрашивал твоих соседей — кировцев, те, недолго думая: «Безусловно, тяжелый танк. И мы это докажем». А что вы, опытники, скажете после неудачи сто одиннадцатого?

— То, что и прежде, товарищ нарком: средний танк. Он станет основным для армии, если мы поставим на него не три башни, как на Т-28, не маленькую пушку, а одну башню с длинноствольным орудием. Такой танк будет стремительным, под стать БТ, имея при этом броню тяжелого танка, о котором мечтают кировцы. Он станет непревзойденным, если появится мощный мотор. Но этого одному КБ не поднять, надо объединить усилия с моторостроителями. Другой нам нужен двигатель, товарищ нарком, совсем другой!

— Какой именно двигатель?

— Специальный танковый дизель. В Германии, мне кажется, уже ставят...

— Ты в этом уверен?

— Я видел фотографии танкового парада в Нюрнберге. Низкие габариты моторного отделения танков-разведчиков подсказывают: на них, возможно, поставлен горизонтальный дизель Круппа с воздушным охлаждением.

— Ты ошибся, Михаил Ильич, и очень хорошо для нас, что ошибся. На тех танках — это нам удалось выяснить — работают авиационные моторы. Не исключено, что на других, экспериментальных машинах ставятся дизель-моторы. Как-никак Дизель — немец, и конструкторы Германии не олухи, чтобы не испробовать этот тип двигателя на танках... Но и мы не дремлем. Теперь уже могу тебе сказать: в тридцать втором году поручили трем КБ разработать танковые дизели. Правда, дело движется медленно, туго. Больше всего надеюсь на Харьковский завод. Там дизели испытываются на БТ-5.

«Танковый дизель... Он будет, раз взялся Серго!» — обрадовался Кошкин и размечтался:

— Нам бы его испытать, да на новом танке! Серго пообещал подумать, может быть, и удастся в ближайшее время дать ленинградцам один-два дизеля, но сказал об этом как-то вскользь. Вдруг стал рассказывать о поездках в Харьков на завод, о рабочем Захарове, ставшем после революции первым советским директором, о молодых конструкторах, лишенных сейчас крепкой организаторской руки. Кошкин с интересом слушал. Но никак в толк не мог взять, какое все это имеет отношение к танковому дизелю.

В комнату вбежала Этери:

— Папа! Ты обещал погулять со мной. Пойдем.

5

Дача купалась в лучах солнца. Высокие сосны, обутые в сугробы, с трех сторон подступали к деревянному особняку. Только от фасада лес отодвинулся, освободив место квадратному двору с дорожками в полуметровом снегу и ледяной горкой с санями на вершине.

Едва Серго показался в дверях, как был атакован снежками Этери и Зинаиды Гавриловны. Николай Иванович вынес деревянные лопаты.

— Бригадиром назначаю конструктора, — сказал Серго.

Что для пятерых такая работа! Вскоре пузатый снеговик с угольками глаз смешно глядел на своих создателей, мчавшихся на санях с горки.

Мороз разрумянил, раззадорил всех. Но шумливей, чем Серго и Этери, не было сейчас, пожалуй, людей во всем Подмосковье. Девочка была счастлива, что впервые за зиму отец появился на даче, а его радовали и родные лица, и спокойный лес, и гость, с которым он так хорошо поговорил.

Обед заканчивался в сумерках — в доме включили свет. Зинаида Гавриловна уговорила мужа прилечь отдохнуть, пока они с Лаврентьевной и Этери приберут в столовой, придумают что-нибудь легкое на ужин. Кошкин с Николаем Ивановичем вышли во двор. Освещенный луной, светом из окон, двор преобразился. Снеговик посередине, сугробы и кустарники на опушке выглядели непривычно, таинственно. Кошкин всмотрелся в снежный холм между соснами.

— Николай Иванович! — крикнул он удивленно. — Танк!

Шофер рассмеялся:

— Метель замела бревна.

Кошкин понимал, что это сугроб, но видел необычный, с обтекаемыми бортами, танк. Ему казалось, танк движется, увеличивается в размерах, принимает все более четкие формы.

Кошкин то подходил ближе к сугробу, то отступал от него, как художник от почти закопченной картины, и вдруг стал лихорадочно сгребать руками снег.

— Снимем-ка, Волчок, здесь немного — выделится башня!

Они лопатами скинули с одной половины сугроба часть снега, облили из шланга получившиеся корпус и башню.

Николай Иванович принес очищенное от коры тонкое бревно, воткнул его в снежную башню.

Поздно вечером Серго, Зинаида Гавриловна и Этери вышли на прогулку. В изменчивом лунном свете они увидели снежный танк.

ПУТИ-ДОРОГИ

1

Исхудалый, с выступающими скулами, блестящими глазами, Гинзбург переступил порог кабинета начальника КБ, в котором не был больше года.

— Вернулись... — выдохнул потрясенный и обрадованный Кошкин.

Они обнялись.

— Спасибо, Михаил Ильич... Все знаю... Я был у Серго.

Когда немного успокоились, наговорились, Гинзбург огляделся.

Здесь все осталось на своих местах: столы, две чертежные доски, переполненный рулонами ватмана шкаф, стеллажи до потолка, где заметно прибавилось новых книг. И то, что в этой комнате все оставалось неизменным, красноречивей слов говорило о том, что Кошкин ждал бывшего начальника КБ, верил, что тот вернется.

Гинзбургу было известно, что Кошкин добивался его восстановления на работе, но знал он далеко не все. Не знал, что Кошкин в докладной на имя Серго взял на себя вину за провал сто одиннадцатого. Не знал и о разговоре, который происходил между Кошкиным и Орджоникидзе на даче, когда они ночью остались одни возле снежного танка. «Отчаянный ты, однако, человек, Михаил Ильич, — сказал Серго. — Гинзбургу инкриминируют семь смертных грехов, а ты его оправдываешь. Еще кому-нибудь писал о нем?» — «Писал». — «И не боязно?» — «Что из того, товарищ нарком? Кто-то должен сказать: люди на заводе в Гинзбурге уверены. Семен незапятнанный, честный коммунист, вернуть бы его, товарищ нарком...» И вот Гинзбург перед ним. Говорит, что может хоть сегодня приступить к работе.

— Вам бы сейчас на юг, морским воздухом подышать, силы вернуть, Семен Александрович. Бюро передам после того, как отдохнете, поправитесь.

— Через неделю вас уже не будет в Ленинграде, Михаил Ильич, Серго назначил вас главным конструктором Харьковского завода.

— Что?! — растерялся Кошкин. Сразу вспомнился тот разговор о танковом дизеле. Серго стал рассказывать о поездке на завод и неожиданно спросил: «А если тебе дать все три КБ этого танкостроительного, взялся бы?» Кошкин тогда счел это предложение шуткой. Но ответил, что поработал бы на том заводе, потому что там рождается дизель. Всерьез он это, конечно, не воспринял.

— Главным конструктором? — переспросил Кошкин, все еще не веря. — Нет, нет, мне не по силам!

— Серго возлагает на вас большие надежды. Сказал: «Кошкин бредит новой машиной, даже из снега слепил...»

То была удивительно хорошая неделя для недавнего учителя и недавнего ученика. Днем ходили по цехам, по группам КБ — Гинзбург принимал у Кошкина дела, а вечерами, оставшись одни, мечтали, делали наброски узлов танка, часто спорили. Гинзбург с удивлением и уважением присматривался к Кошкину, поражался его даром технического предвидения, способностью чутко улавливать новое, перспективное и в технике, и в экономике. Из ошибок минувшего года, из провала, который свалил бы, кажется, любого, Кошкин вышел окрепшим, вынес мечту о новой, небывалой машине.

2

Экспресс шел на юг.

По этой дороге уезжал Кошкин на фронт восемнадцать лет назад. Товарные вагоны тех лет словно в насмешку называли теплушками. Дров едва хватало для паровоза. Вихревой морозный ветер-степняк пробирал пассажиров до костей, а они, добровольцы Красной Армии, были веселы, уверены, что разобьют белогвардейскую гидру, перенесут пламя революции за рубежи Росспи.

Мы, на горе всем буржуям,
мировой пожар раздуем!

...А теперь Кошкину вручили в наркомате билет в двухместное купе спального вагона, и было в том купе тепло и чисто, а на душе — неспокойно.

Что он знал о Харьковском заводе?

Знал, что там в послеоктябрьское время выпускались паровозы, тракторы, а с тридцать первого года — легкие колесно-гусеничные танки БТ, любовно названные «бетушками».

Кошкин видел первые опытные машины этой серии на армейских испытаниях тридцать пятого года. Это было фантастическое зрелище, когда четырнадцатитонный танк буквально перелетел через овраг. Члены приемной комиссии знали причину этой легкости — на тонну веса БТ-7 приходилось двадцать девять лошадиных сил. И специалистам казалось идеальным сочетание четырехсотсильного авиационного мотора с легкой, тонкой броней.

Нравились «бетушки» и Серго. Он приезжал на завод в конце пятилетки, и совершенствование боевых машин радовало наркома.

И вот он, Кошкин, послан к конструкторам того танка, а те, вероятно, уже знают, что сто одиннадцатый провалился...

* * *

Из-за снежных заносов поезд прибыл с опозданием на шесть часов. На площади перед вокзалом не было ни такси, ни заводской машины. Кошкин сдал чемоданы в камеру хранения и пошел к трамваю.

Должно быть, трамвая давно не было. Люди с мешками, сундуками, облезлыми чемоданами толпились на конечной остановке.

Падал крупный мокрый снег, и скоро шуба и длинноухая шапка стали сырыми и тяжелыми. Кошкин знал, что выглядит нелепо в этой взъерошенной, не по погоде, теплой одежде. Стоявшие рядом девушки хихикали в поднятые воротники легких, осенних пальто, и ему тоже стало смешно: шуба, приобретенная в Вятке, рассчитанная на северные морозы, служила ему почти восемь лет в Ленинграде, но здесь, на юге, выглядела, наверное, нелепо.

К заводу, на окраину города, Кошкин добрался к концу рабочего дня. Ни директора, ни начальника отдела кадров в заводоуправлении уже не было. Девушка из бюро пропусков передернула плечами, когда он спросил, нет ли поблизости гостиницы.

— Поезжайте в центр.

Не хотелось опять толкаться в душном трамвае, потом выпрашивать место в переполненных гостиницах, но что поделаешь...

Только Кошкин отвернулся от окошка, как сзади кто-то сказал с укоризной:

— Зачем, Надя, приезжего мотаешь?

— А что я могу, Василь Фомич? — виновато ответила девушка.

— В общежитие позвони... Дай-ка трубку!

Кошкин оглянулся. Плотный, широкой кости, человек с крупными выразительными чертами лица и выглядывающей из-под картуза густой проседью смотрел на него.

— Командированный?

— Работать приехал.

— Что же, будем знакомы. Захаров. — Василий Фомич протянул сильную, с натруженной ладонью, руку. — Переночуете у меня, дом просторный.

— Спасибо. — Кошкин назвал свою фамилию.

— А-а, слышал... Директор же обещал машину к поезду прислать! — сказал новый знакомый на улице, а Кошкин вдруг подумал, не тот ли это медник Захаров, о котором ему рассказывал нарком.

— Не о вас ли я слышал от Серго? Это вас рабочие поставили первым советским директором?

Улыбка осветила лицо Захарова.

— Памятлив нарком... А директорствовал я с гулькин нос. Больше отбивали атаки белых. — Простер руку в сторону высокой кирпичной стены: — Заводище! Разве малограмотный мужик подымет? Отнекивался, отбивался, а в ревкоме жмут: «Ты, Вася, кашу заваривал, тебя революция и назначает хозяином». Сел я в бывшее кресло господское, чую — не по мне шапка. Шумлю на митингах: «Я же медник! Имею всего-навсего два класса церковноприходской!» А мне: «Николашка рабочих-директоров не наготовил». Терпел я, терпел и пригрозил, что в Москву поеду, Ленину нажалуюсь. Тут уж подействовало.

Домик Захаровых такой же приземистый, как и все в унылом, горбатом переулке. А внутри — сухо, тепло.

Хозяйка накормила гостя и мужа украинским борщом, варениками с творогом и сметаной. Попотчевала вишневым вареньем, хваля свой садик. Расспросив Кошкина о семье, уговаривала скорее вызвать ее из Ленинграда и, пока дирекция вымудрит казенную квартиру, поселиться у них — благо и школа для старшенькой близко. Фомич же заговорил о людях, с которыми Кошкину предстояло работать:

— Напротив меня Морозов Сан Саныч живет — с божьей искрой мужик. В пятнадцать годков — лучший копировщик завода, а уже в двадцать — старший конструктор тракторного отдела. О бате его, мастере, молва шла, будто весь паровоз в голове держал, без чертежей собирал на старом Бежицком заводе; Саня-то, видать, весь в него. Когда закупили мы танк Кристи, скопировали его, то уже на втором образце нашего БТ Сан Саныч обставил американцев своей коробкой передач. Угрюмоват, правда, Саня, неулыбчив, бывает, слова из него не выдавишь... Но в конструкторском деле — дока. Может, Михаил Ильич, сейчас и зайдем к нему?

Хозяйка встрепенулась:

— Куда на ночь глядя? Саня, видно, уж спать лег.

— Свет у него, мать. — Откинув плотную штору, Фомич поглядел в окно.

Но хозяйка стояла на своем:

— Гляди, человек устал с дороги. — И начала стелить гостю постель.

РАДОСТЬ В ГОРЬКИЙ ДЕНЬ

1

«Я обманул наркома...»

Эта мысль преследовала Алексея Горнова повсюду.

За сорок дней нового года цех недодал государству семьдесят тысяч тонн стали. Не четыре тысячи двести тонн в сутки, как Алексей обещал Серго, даже не три, а две, редко две с половиной давали с невероятным напряжением.

Без роздыха бушевала метель. На расчистку путей к узловой станции ежедневно выходила половина рабочих завода. Когда несколько составов с углем, известняком и огнеупорами наконец пробились к цехам, нагрянула новая беда: вышла из строя система водоснабжения. Аварии стали еще больше лихорадить домны и мартены.

«Какой я секретарь, если ничего не могу поделать?» — мучился Алексей.

Накануне Нового года его, молодого коммуниста, избрали секретарем партийного бюро мартеновского цеха. Опыта никакого, а тут — авария, растерянность. Алексей ходил в партком завода, шумел, требовал помощи, но свою ответственность ни на кого не сваливал. Дневал и ночевал в цехе. На своей печи показывал: можно и в метели выполнить план, если не опускать руки.

Но от сегодняшней плавки зависело особенно много, может быть, все сталеварское будущее Алексея Горнова. А главное — будущее метода, который он хотел утвердить.

...Возле печи Кондрата Лукича Аврутина, передававшего смену, Алексей задержался.

— Я Любашу к вам отвел, отец.

— Давно пора. В пору уж в роддом.

— Если что, позвоните в цех.

— Не беспокойся. Тебе сегодня нервничать нельзя.

— И не подумаю.

На самом деле Алексей с трудом сдерживал волнение.

«Первая плавка без мастера. Августовская не в счет — в секрете готовилась, чувствовал себя у печи прескверно, будто кражей занимался... Теперь не то: Серго — за эксперимент, и в цехе много союзников. Справлюсь сегодня, закреплю победу на других плавках — докажу, что метод сталевар-мастер имеет будущее».

Нет, Алексей, конечно, понимал: без мастера еще долго не обойтись, пока что лишь двум-трем сталеварам в цехе можно полностью доверить судьбу плавки с начала и до конца. Но чувствовать себя у печи хозяином, смелее принимать самостоятельные решения — к этому должен стремиться каждый.

На Ижорском заводе, куда посылал его Серго смотреть броневые плавки, Алексей увидел именно таких сталеваров — грамотных, уверенных, разговаривающих с мастером на равных. Да робкому, неуверенному, каждую минуту оглядывающемуся на начальство, никогда а не сварить броню. А ее придется варить много, и, может быть, очень скоро — об этом говорил Серго, и Алексею Горнову это давно ясно, потому и впитывал так жадно опыт ижорцев.

Минут за двадцать до третьего гудка Алексей с бригадой был у печи. Подручные, не ожидая начала смены, стали помогать уходящей бригаде заправить пороги после выпуска металла. Мастер не подходил — не хотел смириться с мыслью, что его подчиненный самостоятельно сварит сталь.

Алексей занимался подсчетом, сколько ему нужно железного скрапа, известняка и руды, когда в пролете показался директор завода.

На ходу снял перчатки, подошел к Горнову:

— Утром звонил Серго. О тебе спрашивал. Велел передать, что верит в тебя, желает успеха.

И работа закипела.

Уж на что сменный инженер верил сталевару, и тот, увидев, как Алексей подгоняет к печи еще один состав с шихтой, переспросил:

— Не много ли?

— Нет. — И Горнов показал блокнот. Расчет там был сделан на плавку в двести девяносто — триста тонн.

Все процессы протекали быстрее графика. Алексей вел тепловой и технологический режимы грамотно, спокойно, как будто давно обходился без мастера.

Взяли пробу — тонким блином вылилась сталь на плиту.

— Горячий металл, и лабораторный анализ хороший! — сказал сменный инженер. Успех Алексея был и для него наградой за мытарства, которые он принял вместе со сталеваром в прошлом году.

Плавка оказалась превосходной: качество отличное, вес небывалый — 305 тонн, да еще скоростная.

Не заглядывая в душевую, надев пальто прямо на прожженную спецовку, Алексей стремглав спустился с лестницы и прямиком через шлаковые отвалы побежал к мосту, ведущему через пруд в город.

Радостный ворвался он в квартиру Аврутиных и, увидев Любашу в темном коридоре, не сообразил, что ее сорвало в такую рань с постели, зачем она закуталась в шубу.

— Сумели! — кричал он, не разглядев ее распухших губ, испарины на обескровленных щеках.

Торопливо завязывая концы пуховой шали, из комнаты выскочила теща. С не свойственной ей злостью накинулась на зятя:

— Олух ты царя небесного, неужто не видишь — за машиной бежать надо. Вояки вы разнесчастные...

Последнее относилось и к Алексею, и к Кондрату Лукичу — тот ни свет ни заря побежал в цех узнавать результаты Алешиной плавки. Только вышел, как у Любаши начались предродовые схватки.

2

Ее увели куда-то вверх по лестнице, и, когда смолкли шаги, Алексей спохватился, что даже ласкового слова у него не нашлось в такую минуту. Все вылетело ил головы...

Истуканом стоял возле лестницы. Каждый шорох сверху казался ему приглушенным криком Любаши. Он думал о ее муках, о том, что хочет сейчас одного — увидеть ее живой и что больше ему ничего в жизни не надо.

Алексей с трудом заставил себя выйти, пройтись по улице. Когда возвратился к роддому, двери были заперты. Алексей забарабанил в окно.

— Кто? — спросил через форточку мягкий старушечий голос.

— Откройте. Там жена моя.

— Тут, милый, одни жены. Как твоя-то фамилия?

— Горнов. Ее Любашей зовут... Утром привез.

— Жена твоя хорошая — терпит. Боли чуточку утихли. Иди домой. Ране ночи, а может, и утра не жди, я-то уж знаю.

Алексей написал записку Любаше и отправился домой. Лег спать. Когда проснулся, был уже вечер, полседьмого. Мать дважды ходила к Любаше, сказали, что все по-прежнему. Алексей поспешил на завод.

В кабинете кроме начальника цеха сидели сменный инженер и Кутьин, сталевар с соседней печи. Обе руки у него были забинтованы — брызнуло металлом.

— Телеграмму Серго отослали? — спросил Алексей. При этих словах наступила странная, гнетущая тишина.

— Ты не слышал?.. — отозвался наконец начальник цеха и осекся, не в силах продолжать.

— Что случилось?

Грозный голос начальника, всегда гремевший по цеху, осел до шепота:

— Умер... Радио передавало...

Будто горячим металлом залило Алексею грудь, мозг, глаза. Не может быть, вчера же звонил... Что будет? Что делать?.. Все кругом казалось враз омертвевшим, и лишь Серго на портрете по-прежнему глядел живыми, веселыми глазами.

— Иду на твою печь, — сказал Алексей сталевару.

— Тебе же всю ночь потом у своей стоять, а моя газит — не выдержишь.

Алексей махнул рукой, пошел к печи, к подручным товарища. Он им ничего не сказал, и они ничего не спрашивали, когда он с лопатой встал рядом и с ожесточением стал бросать раскислители в кипящую ванну.

Молча провел он несколько часов на чужой печи, потом всю ночь на своей. Первым орудовал лопатой у завалочных окон, первым бросался к выпускному отверстию. Если б можно, Алексей заменил бы, наверное, не только мастера, но и подручных — он изматывал себя и этим унимал свою боль.

Минула ночь — длинная, как жизнь, короткая, как вздох. Он стоял у печи, будто в карауле возле Серго.

В начале шестого его позвали к телефону. Бежал по цеху, не обращая внимания на паровозные гудки, на тревожный колокол крановщика, несущего навстречу ковш жидкого чугуна. Алексею казалось: если он не добежит сию же минуту, случится еще что-то непоправимое.

Рабочие крайней печи увидели Алексея.

Те же впалые щеки, тот же измученный вид, а человек — другой. Удивленные глаза, полуоткрытый рот, руки, не находящие себе места, — все кричало о радости. Алексею стыдно было, что радость выпала ему в этот горький день, но поделать с собой ничего не мог.

— Кто родился? — спросил пожилой сталевар.

— Серго... — неожиданно выпалил Алексей. — Серго родился!